Размер шрифта: A AA Цвет фона: Изображения: выкл. вкл.
Нравится

Заказать обратный звонок

Оставьте ваши данные
и мы Вам перезвоним в ближайшее время!

  • Регистрация абитуриентов лингвистического университета
  • МИИЯ онлайн
  • МосИнЯз - TV
  • Е-Студент. E-Student. Демо
Сегодня 18 июня 2018 года

Журнал “Вопросы филологии”

(свидетельство о регистрации № 018334)
Издается с 1998 года
Главные редакторы журнала –
ректор МИИЯ Э.Ф. Володарская
и директор Института языкознания
Российской академии наук
В.А. Виноградов.

Заместитель главного редактора –
В.Ю. Михальченко.
Ответственные секретари –
И.Г. Сорокина, Т.Б. Крючкова.
СОЦИОЛИНГВИСТИКА. ПСИХОЛИНГВИСТИКА


В.М. Алпатов

К ВОПРОСУ О ЯЗЫКОВЫХ РЕФОРМАХ


Стремление улучшить, рационализировать свой язык вполне естественно. В разных странах за последние столетия предлагались разнообразные проекты языковых реформ. Особенно активной бывает реформаторская деятельность в эпохи социальных изменений. В СССР, особенно в 30-е гг., для многих языков предлагались меры по развитию прилага-тельного как особой части речи, формированию дательного падежа, изменению порядка слов и т.д. (обычно имелось в виду приближение строя данного языка к строю русского языка). В Японии после поражения во Второй мировой войне многим казалось необходи-мым полностью отказаться от грамматических и лексических средств выражения этикета (так называемых форм вежливости) [4]. У нас в конце 80-х – начале 90-х гг. выдвигались предложения отказаться от «тоталитарного языка», взяв за образец язык эмигрантов.

Но что в языке поддается реформам, а что нет? По этому поводу Е.Д. Поливанов, сторонник активного, преобразовательного подхода к языку, заметил: «Фонетику и мор-фологию декретировать нельзя… ибо они усваиваются в таком возрасте, для которого не существует декретов» [6, 227]. Изменения здесь обычно происходят либо целиком бессоз-нательно, либо сознательно, но стихийно, как в случае подражания произношению более престижного языка. Реформы в этих областях редко бывают успешными. Показательно, что обучение правильному произношению (в отличие от обучения правописанию) оказы-вается более эффективным не через выучивание правил, а путем подражания произноше-нию педагога или диктора.

Обычно реформам подвергаются два уровня языка, осваиваемые наиболее созна-тельно: это письмо и лексика. Лексика, однако, в этом смысле очень неоднородна. Основ-ной словарный запас также усваивается человеком в «возрасте, для которого не существу-ет декретов», поэтому что-то декретировать и здесь очень сложно. В то же время лексиче-ский запас пополняется человеком в течение всей жизни, в том числе и в сознательном возрасте, и значительная часть лексики относится к сферам жизни, требующим к себе соз-нательного отношения, а то и обязательного декретирования. Поэтому реформы термино-логии, топонимики и вообще культурной лексики в самом широком смысле этого термина вполне обычны. Другое дело – то, что где-то они оказываются успешными, а где-то нет. В СССР в конце 40-х – начале 50-х гг. иноязычная лексика русского языка активно заменя-лась исконной, но прижилось далеко не все.

Самый известный и часто обсуждаемый вид языковых реформ – реформы пись-менности, которые подразделяются на реформы графики (создание письменности, смена системы письма, например, переход с латиницы на кириллицу или наоборот) и реформы орфографии. В истории многих языков реформы графики происходили многократно. На-пример, азербайджанский язык в ХХ в. трижды менял систему письма: в 20-е гг. с араб-ского на латинское, в конце 30-х гг. с латинского на кириллическое, в начале 90-х гг. сно-ва на латинское. В то же время иероглифическая графика для китайского языка существу-ет уже более двух тысячелетий (при некоторых изменениях в самое последнее время), а для многих языков Западной Европы она остается латинской более тысячелетия.

И орфография может оставаться неизменной в течение длительного времени, не-взирая на изменения языка. Крайний случай здесь составляют английский и французский языки, где орфография соответствует средневековой фонетике. Очень часто написание слова необходимо специально запоминать (иногда даже говорят об «английских иерогли-фах»), для многих фонем имеется несколько альтернативных способов записи, выбор ме-жду которыми обусловлен исключительно исторически, много диграфов и триграфов. Ка-залось бы, такая орфография, очень сложная для всех, кто обучается данным языкам, должна вызывать недовольство и у их носителей. Но оказывается, что это не так.

Разумеется, и в Великобритании, и во Франции бывали сторонники орфографиче-ских реформ. Самый известный из них – знаменитый писатель Б. Шоу, который даже за-вещал свое состояние тому, кто сумеет приблизить написание английского языка к произ-ношению; завещание так и не было за шестьдесят лет исполнено. Проектов рациональной орфографии выдвигалось немало. Но они не только не были реализованы, но и не стали предметом серьезных общественных обсуждений или политической борьбы. И это отно-сится не только к традиционно консервативной Великобритании, где политическая систе-ма сохраняет преемственность с XI в., но и к Франции, где в период с 1789 по 1870 г. она несколько раз менялась. Однако французские революции меняли некоторые слои лексики, но не затрагивали орфографию. Налицо контраст с Россией, Японией и даже с Германией, где совсем недавно произошла попытка орфографической реформы. А ведь и русская до-революционная, и немецкая орфографии не столь далеки от реального произношения, как английская и французская.

В чем здесь дело? Причин может быть несколько. Определенную роль может иг-рать развитая культурная традиция: орфографию и тем более графику легче менять, когда язык получил письменность сравнительно недавно и на нем еще не накоплено столь зна-чительное число письменных текстов, как на английском или французском языке. Норма современных литературных языков сложилась и в Великобритании, и во Франции в XVI–XVII вв., т.е. намного раньше, чем в России (первая половина XIX в.) или Японии (конец XIX – начало ХХ в.), а когда нормы еще не до конца сформированы, всегда естественны споры о них, в том числе и в области орфографии. Но возможно и влияние строя соответ-ствующего языка. Английский и французский языки дальше всего зашли на пути превра-щения из синтетических в аналитические, многие сочетания фонем в них упростились, слова сократились, возросла омонимия. Английские и французские «иероглифы» способ-ствуют различению слов. Сложная орфография, создавая дополнительные сложности для пишущего, оказывается выгодна для читающего, естественно, при условии, что он этой орфографией уже овладел. Но в Англии и Франции (не говорю сейчас о странах Азии и Африки, где распространены соответствующие языки) неграмотность ликвидирована уже давно (ср. ситуацию в России начала ХХ в., где даже более простая орфография создавала трудности для многих учившихся грамоте). А человеку, уже освоившему орфографию, не хочется переучиваться (как бы снова садиться за парту), если только для этого нет особо сильных политических и/или культурных мотиваций, чего для носителей английского и французского языков никогда не было.

Иная ситуация сложилась в России и Японии, где вообще процессы становления современной языковой нормы имели много сходств (см. [1]). Здесь произошел переход от прежнего, не отвечавшего новым историческим условиям языка культуры (церковносла-вянского для России, бунго для Японии) к современному языку. В обоих случаях разме-жевание нового литературного языка со старым было наиболее значительным и быстрым в области морфологии, а орфография основывалась на прежних нормах, являясь, как и английская или французская, исторической. Сейчас речь идет об орфографии японской слоговой азбуки – каны, издавна употребляемой наряду с иероглифами. В русской орфо-графии имелись буквы е и ять, не различавшиеся в произношении, а в японской орфогра-фии таких пар букв было три (в отличие от русского языка для бунго еще раньше сущест-вовали строгие орфографические правила написаний каной, а затем произошел перенос этих правил на новый язык).

В обеих странах зоной конфликта оказалось несоответствие между историческими принципами орфографической нормы и общим процессом приближения норм языка к раз-говорному обиходу. С начала ХХ в. в Японии активно обсуждались вопросы единства устного и письменного языка. Но если в грамматике устные и письменные нормы сблизи-лись, то орфография каны оставалась архаической, что вызывало протесты, особенно сре-ди лингвистов (иероглифы тогда, как и в старину, еще не нормировались). Такая ситуация имела сходство с российской, где исторический принцип орфографии также вызывал не-довольство.

И в Японии, и в России орфографические реформы назревали, но там и там старая орфография долго сохранялась из-за консервативной позиции власти и была заменена но-вой лишь в период социальных перемен. В России, как известно, еще в 1904 г. комиссия, в которую входили крупнейшие русские лингвисты тех лет, выработала реформированную орфографию. Но и в Японии дважды, в 1906 и 1931 гг., в Министерстве просвещения об-суждались проекты реформы орфографии каны [8, т. 1, 56]. Здесь стояла и другая пробле-ма, не имевшая аналогов в России: реформа иероглифики, прежде всего, ограничение чис-ла используемых знаков. После Первой мировой войны работала комиссия при Министер-стве просвещения, в состав которой входили видные лингвисты и писатели, она сущест-вовала до 1938 г. и выработала проект установления минимума употребительных иерог-лифов (1962 знака) [Там же, 53–54].

Однако в обеих странах сторонниками реформ выступали лингвисты, но не власть, которая исходила из пуристических принципов. Как указывает автор книги об истории орфографических реформ в Японии, против каких-либо реформ выступали правые круги, под давлением которых введенные в 1932 г. в школах новые правила употребления каны вскоре были отменены [Там же, 54–55]. И в России нередко в соответствующее время не-обходимость сохранения существующей орфографии обосновывалась тем, что она позво-ляет отличить образованного человека от необразованного, т.е. сохранить существующие социальные барьеры. Естественно, левая оппозиция исходила из противоположных посы-лок и выступала за реформу орфографии, облегчающую необразованным людям возмож-ность стать образованными.

Однако в пользу сохранения исторической орфографии работали и другие факто-ры. В России указывали на роль традиционных написаний для снятия омонимии, пусть не столь существенную, как в английском или французском языке (для Японии этот вопрос был менее значим, поскольку там большая часть омонимов снимается благодаря иерогли-фическому написанию). Активно против всяких орфографических реформ в России вы-сказывались писатели, для которых привычный графический облик особенно значим и порождает разного рода ассоциации. Наконец, в обеих странах против любых реформ ра-ботал упомянутый выше психологический фактор, нежелание переучиваться. Любая ре-форма, упрощающая орфографию, выгодна, прежде всего, тем, кто еще не начал учиться грамоте, а они (даже если это взрослые) редко имеют право голоса – решения, в том числе орфографические, везде принимают люди, уже окончившие школу.

Иные настроения могут овладеть массами лишь в период социальных перемен, ко-гда новая власть осуществляет радикальные преобразования, а граждане (пусть не все, но, по крайней мере, их активная часть) желает «отречься от старого мира». Реформу русской орфографии начало проводить Временное правительство, а в 1918 г. она была уже завер-шена. При этом ограничились реформой орфографии, взяв за основу проект 1904 г., и не провели латинизацию русского письма, хотя, если верить А.В. Луначарскому, В.И. Ленин считал, что впоследствии, «когда мы окрепнем», необходимо будет дойти и до этого [5]. Но когда в 1929–1930 гг. группа лингвистов во главе с Н.Ф. Яковлевым предприняла по-пытку перевода русского языка на латинский алфавит, она уже была не ко времени и пре-кратилась по личному указанию И.В. Сталина (подробнее см. [2]).

В Японии период социальных перемен начался с 1945 г., после поражения во Вто-рой мировой войне и оккупации страны войсками США. Оккупационная администрация начала «революцию сверху», перестраивая страну по западному образцу. Естественно, осуществились и реформы в области языка, в том числе письменности. Они начались ме-нее чем через год после конца войны, в апреле 1946 г., и продолжались до 1952 г. По сравнению с типологически сходными реформами 1917–1918 гг. в России они были более масштабными, включив в себя не только реформы письменности. Из административной сферы был исключен бунго, продолжавший там употребляться до 1945 г., значительно были изменены правила употребления так называемых форм вежливости. Реформа орфо-графии охватила и кану, где написание было значительно приближено к произношению, и иероглифику, где упростили написание ряда иероглифов и установили иероглифический минимум из 1850 знаков. Отмечу, что и здесь отказались от самой радикальной меры – отмены иероглифов с заменой их чистой каной или латиницей (хотя рассказывают, что у оккупационной администрации первоначально имелись такие намерения).

Социальные конфликты в революционной России были гораздо острее, чем в окку-пированной Японии. В Советской России тех лет прибегали к специальным мерам по за-прету старой нормы (изъятие из типографий старых шрифтов и пр.); с другой стороны, на территориях, контролируемых белыми, а позже среди эмигрантов по политическим при-чинам использовали прежнюю орфографию. В Японии (включая японскую эмиграцию) ничего подобного не было, там новая и старая нормы сосуществовали, иногда вступая в конфликт.

В СССР меньшая масштабность реформ в сочетании с жесткостью их проведения обеспечила их полный успех. Даже эмигранты, в конце концов, перешли на новую орфо-графию. В Японии реформ было больше, и они были масштабнее, а императивность и строгость их были меньше. В результате их успех оказался различным. Исключение бунго касалось лишь административной сферы, где его соблюдать было легче всего, и этот уже архаичный язык вышел из активного употребления. Изменение орфографии каны также закрепилось, старая орфография забыта не менее прочно, чем в России, хотя довоенная литература может публиковаться и на ней, а старые написания изредка встречаются. По-следнее чаще всего относится к фамилиям и особенно к именам (то и другое обычно пи-шется иероглифами, но может писаться и каной). Такие написания особо консервативны: многие японцы считают, что их имя и фамилия – как бы часть их личности, следователь-но, их написание не должно подвергаться переменам. Также привыкли и к упрощенным написаниям иероглифов. Впрочем, при переиздании старых книг нередко написания ори-гинала могут сохраняться (для иероглифов это бывает чаще, чем для каны), и опять-таки есть люди, которые продолжают писать по-старому иероглифами свои фамилии и/или имена.

Несколько иная судьба оказалась у иероглифического минимума, хотя он и привел к необратимым последствиям. Многие отмечают, что возврат к старому невозможен, а японцы не могут уже свободно читать литературу начала ХХ в. [10, 271; 9, 7]. В связи с тем, что забыты иероглифы, забыты и многие еще недавно употребительные слова. Одна-ко реально всегда в книгах, газетах и журналах употреблялось большее число иероглифов по сравнению с минимумом. Скажем, в ведущих газетах за 1966 г. было зафиксировано 3313 иероглифов, примерно в 1,7 раза больше, чем в тогдашнем минимуме [7, 26]. Уже с 50-х гг. минимум стал изменяться, в основном в сторону расширения. Сейчас минимум достиг 1945 знаков, именно их должны знать выпускники средней школы после девятого класса, имеется также дополнительный список из более чем четырехсот иероглифов, до-пустимых для собственных имен. Реально эти четыре сотни иероглифов никогда и не вы-ходили из употребления.

И иероглифический минимум все-таки действует, что показало массовое обследо-вание языка 70 японских журналов за 1994 г. Все встречавшиеся в журналах иероглифы были распределены по частотности. Оказалось, что среди 200 самых частых знаков все входят в минимум 1981 г., в третьей сотне уже есть два знака, им не предусмотренных, в четвертой сотне один, всего в первой тысяче 15 [11, 129]. Итак, реформа дала результат, но не во всем тот, который предполагался.

А вот реформа форм вежливости (точнее их называть формами этикета) имела ус-пех лишь там, где она закрепила процессы, уже стихийно происходившие в речевом эти-кете, например, отказ от особых форм, ранее официально употреблявшихся в отношении членов императорской семьи. Однако реформа не помогла в установлении строгих правил употребления слов и форм там, где их не было. Часть рекомендаций оказалась неудачной и реально никогда не соблюдалась. Некоторые из послевоенных реформ вообще не при-жились. Было решено отменить так называемую фуригану. Это особый способ вспомога-тельного использования каны: сбоку или сверху от иероглифа. Таким образом, поясняет-ся, как надо читать данный иероглиф, обычно не очень известный или имеющий несколь-ко чтений (в детских книгах и комиксах чуть ли не каждый иероглиф снабжается фурига-ной). Попытка отменить такие написания основывалась на том, что они усложняли поли-графию. Однако фуригана настолько удобна для облегчения понимания, что на деле она никогда и не выходила из употребления. В конце концов, официальную норму сблизили со стихийной, и фуригану вновь узаконили.

И в СССР, и в Японии нормы устанавливались сверху, с учетом мнения ученых, которые давали рекомендации, но без какого-либо учета мнений рядовых носителей язы-ка, которым в дальнейшем предстояло употреблять язык по новым правилам. В период социальных перемен реформы осуществлялись полностью, как в СССР, или хотя бы час-тично, как в Японии. Однако когда в обеих странах ситуация стала стабильнее, масштаб-ные реформы оказалось проводить все труднее.

В Японии в качестве примера приводят неудачи в реформе так называемой окури-ганы. Слова спрягаемых частей речи (глагол, предикативное прилагательное) обычно пи-шут так: корень иероглифом, окончание одним из видов каны – хираганой (эти знаки хи-раганы и называются окуриганой); однако проведение границы между корнем и оконча-нием бывает неоднозначным, и в написании ряда слов встречается разнобой. Например, в глаголе kaeru ‘возвращаться’ одни пишут хираганой eru, а другие только ru. После войны вовремя не позаботились о нормализации этих правил, уже в 60–80-е гг. предпринималось несколько попыток упорядочить их (в 1985 г. ведущая газета «Асахи» даже посвятила пе-редовую статью этому вопросу), но это так и не удалось. Отмечают, что даже в учебниках и школьных хрестоматиях, где соблюдение норм имеет обязательный характер, пишут по-разному [12, 29].

Нечто похожее можно отметить и в России. После наиболее масштабной орфогра-фической реформы 1917–1918 гг. единственной успешной реформой оказалась реформа 1956 г.; правила, тогда выработанные, действуют и сейчас, хотя в них можно отметить немало недостатков и неточностей. Эта не очень радикальная реформа больше походила не на крайне жесткую реформу 1918 г., а на реформы в Японии: следование новым нор-мам было строго обязательным лишь для школьного обучения и учебной литературы (хо-тя издательства вскоре перешли на них), и мало кто, кроме учителей-словесников и школьников тех лет, ее заметил.

Остальные попытки реформ в СССР и постсоветской России оказались не более удачны, чем реформа окуриганы в Японии. Началось это (если не считать не ко времени радикальных проектов начала 30-х гг.) еще с попытки введения в годы войны обязатель-ного употребления буквы ё. Сейчас уже привыкли думать, что в сталинское время власть могла добиться чего угодно, но здесь даже тогда ничего не получилось. Казалось бы, употребление буквы е вместо ё – реликт исторической орфографии, крайне неудобный, но носители русского языка устойчиво его сохраняют (в компьютерную эпоху это даже уси-лилось). Трудно даже объяснить причину такого явления. Может быть, это происходит потому, что русской письменности вообще не свойственны диакритики (буква й, возмож-но, не воспринимается как буква с диакритикой в такой степени, как ё).

Потом последовала еще памятная старшему поколению попытка орфографической реформы 1964 г., хорошо продуманная лингвистически, но не социолингвистически. Можно гадать, что было бы, если у власти дольше остался Н.С. Хрущев, по слухам, одоб-ривший проект, но исход его общественного обсуждения (одной из немногих у нас в то время более или менее свободных дискуссий) был закономерным. Голос лингвистов пото-нул в шуме, поднятом писателями, не обладавшими научными знаниями, но ярко отра-жавшими точку зрения «простых людей», окончивших школьное обучение. Вынесение проекта на общественное обозрение предопределило его неудачу. Вероятно, она постигла бы и реформу 1956 г., если бы она публично обсуждалась. А уже в совсем недавнее время предложенные Институтом русского языка РАН даже не изменения, а скорее уточнения русской орфографии были восприняты многими уважаемыми людьми вплоть до нобелев-ских лауреатов как «покушение на русский язык».

О причинах неудачи проекта 1964 г. точно сказал Л.Р. Зиндер: «Орфографическая комиссия не могла опереться на социолингвистические и психолингвистические экспери-менты, которые подтвердили бы необходимость реформы, ее своевременность и опреде-лили бы, на кого она должна быть рассчитана» [3, 63]

У нас в последние десятилетия неудачи языковых реформ отчасти связаны и с тем, что способы их подготовки остались прежними. Обратная связь разработчиков реформ с их потребителями возникает лишь на стадии обсуждения уже готовых проектов и законо-мерно сводится к их отторжению. В Японии же с 70–80-х гг. поступают иначе. Не навязы-вают новые правила, а вводят в нормы то, что уже стихийно произошло или происходит. Ученые ведут анализ реального обихода, текстовые примеры подвергаются компьютерной обработке, в результате выявляется, насколько обиход соответствует официальной норме. Используется также метод анкетирования. Если в результате всего этого оказывается, что где-то официальная норма (орфографическая или орфоэпическая) не соответствует реаль-ности, норму меняют. У нас такого рода деятельность становится возможной лишь сейчас, когда создан Национальный корпус русского языка.

Итак, языковые реформы не могут основываться лишь на тех или иных, пусть даже вполне научно обоснованных, лингвистических рекомендациях. Чтобы реформа удалась, нужно учитывать общественную ситуацию, желание или нежелание носителей языка в данный момент идти на жертвы, связанные с переучиванием, степень развития языковой нормы и письменной традиции и многое другое.

В заключение хочу поблагодарить Эмму Федоровну Володарскую, по предложе-нию которой я несколько раз читал в Институте иностранных языков специальный курс «История языковых реформ», и пожелать ей здоровья и дальнейшей успешной деятельно-сти.



Литература
  1. Алпатов В.М. Литературный язык в Китае и Японии: опыт сопоставительного ана-лиза // Вопросы языкознания. 1995. № 1.
  2. Алпатов В.М. О латинизации русского языка // Микроязыки. Языки. Интеръязыки: Сборник в честь ординарного профессора Александра Дмитриевича Дуличенко. Тарту, 2006.
  3. Зиндер Л.Р. К итогам дискуссии о русской орфографии // Вопросы языкознания. 1969. № 6.
  4. Конрад Н.И. Вопросы языка в послевоенной Японии // Вестн. АН СССР. 1948. № 6.
  5. Красная газета, 1930. 06–07. 01.
  6. Поливанов Е.Д. О литературном (стандартном) языке современности // Родной язык в школе. Кн. 1. М., 1927.
  7. Imai Tadashi. Kokugo ni okeru kanji no ummei // Ube-tanki-daigaku-gakujutsu-hookoku. 1980. № 16.
  8. Kurashima Nagamasa. “Kokugo” to “kokujiten” no jidai. Sono rekishi. V. 1–2. Tokyo, 1997.
  9. Mizutani O. Japanese: the Spoken Language in Japanese Life. Tokyo, 1981.
  10. Neustupny J.V. Post-structural Approaches to Languages (Language Theory in a Japanese Context). Tokyo, 1978.
  11. Ogura Hideki, Aizawa Masao. Gendai zasshi 70 shi ni okeru kanji no shiyoo jittai to joo-yoo kanji hyoo kokugo shisaku e no koopasu katsuyoo ni muketa kisoo choosa (Kanji Use in Seventy Contemporary Magazines and Jooyoo Kanji: a Preliminary Study for the Application of Text Corpora to Japanese Language Policy) // Nihongo-kagaku. 2007. 22.
  12. Takada Tomokazu. Kanji to kakikoe // Nihongogaku. 2007. № 11.




ON LINGUISTIC REFORMS
V.M. Alpatov
Summary

There were many various projects of linguistic reforms in different countries during the latest centuries. The work of the reformers is especially active in the epochs of social changes. However, the language resists the reforms in some aspects: E.D. Polivanov pointed that phonetics and morphology do not exist for people at the age when they master them. Two aspects of the language are mastered more consciously: vocabulary and script, and they are reformed for the most part. However, the basic vocabulary also yields with difficulty to the conscious reforms contrary to terminology. The most appreciable linguistic reforms are the reforms of script, they can be divided into the graphical (latinization and so on) and the orthographic ones. The orthographic reforms are typical in some languages (English, French) although their orthography is very difficult and differs from the pronunciation significantly. On the contrary, there were many attempts of the orthographic reforms for some other languages (Russian, Japanese) in the XX century but the results of these attempts are very different from political or psychological reasons.





Issn 1562-1391. Вопросы филологии. 2010, №1 (34)

Линия Лингвистического университета