Размер шрифта: A AA Цвет фона: Изображения: выкл. вкл.
Нравится

Заказать обратный звонок

Оставьте ваши данные
и мы Вам перезвоним в ближайшее время!

  • Регистрация абитуриентов лингвистического университета
  • МИИЯ онлайн
  • МосИнЯз - TV
  • Е-Студент. E-Student. Демо
Сегодня 18 января 2018 года

Журнал “Вопросы филологии”

(свидетельство о регистрации № 018334)
Издается с 1998 года
Главные редакторы журнала –
ректор МИИЯ Э.Ф. Володарская
и директор Института языкознания
Российской академии наук
В.А. Виноградов.

Заместитель главного редактора –
В.Ю. Михальченко.
Ответственные секретари –
И.Г. Сорокина, Т.Б. Крючкова.
СОЦИОЛИНГВИСТИКА. ПСИХОЛИНГВИСТИКА


Т.Б. Крючкова.

Языковая политика и реальность


Любое многонациональное и разноязычное государство неизбежно сталкивается с проблемой регулирования языковой жизни страны. Способы ее решения зависят от многих факторов, но в основе всегда лежат некие идеологические постулаты, которые более или менее успешно воплощаются в жизнь путем законодательных, административных и организационных мер. Их совокупность обычно именуется языковой политикой. Современный период характеризуется возникновением ряда надгосударственных образований, например, ЕС, СНГ, успешное функционирование которых также не в последнюю очередь зависит от адекватности проводимой в них языковой политики. Необходимо отметить, что языковые проблемы, возникающие в таких образованиях, имеют много общего с проблемами многоязычных государств, опыт которых в этой сфере, им, по-видимому, следовало бы учитывать при разработке и реализации собственной языковой политики.

Предметом нашего исследования является сопоставление языковой ситуации и языковой политики в двух образованиях: ЕС и СССР в 1920–1930-е гг., которые, как известно, были периодом интенсивного языкового строительства. Выбор объектов для сравнения может на первый взгляд показаться несколько странным. Но нам представляется, что они при всех различиях имеют определенные общие черты, которые с большой долей вероятности позволят прогнозировать развитие языковой ситуации в Европейском союзе.

Общим для рассматриваемых образований, безусловно, является их многонациональность. После Октябрьской революции на территории бывшей Российской империи (страна в тот момент еще не получила название СССР) проживало более 140 народов, говорящих на разных языках. После последнего расширения ЕС в 2007 г. в него входят 27 стран, чья языковая палитра достаточно разнообразна, хотя точное количество представленных в них языков подсчитать затруднительно, поскольку часть функционирующих там идиомов имеют неопределенный статус (некоторые исследователи считают их диалектами, другие же, к которым относятся главным образом их носители, – самостоятельными языками).

Языки, функционирующие в каждом из этих образований, не являются в массе близкородственными. Так, в СССР были представлены языки разных генетических групп и семей – индоевропейские, кавказские, тюркские, монгольские, финно-угорские, тунгусо-маньчжурские, палеоазиатские, самодийские. В ЕС языковая картина не так разнообразна. Здесь представлены, прежде всего, индоевропейские языки, однако в более ограниченном количестве наличествуют и языки других семей (финно-угорской, тюркской, семитской), имеется даже генетически изолированный язык – баскский. Надо сказать, что если раньше индоевропейские языки в этом надгосударственном образовании были представлены, прежде всего, романскими и германскими, то после последнего расширения в нем существенное место заняли славянские языки, на которых говорит около 63 млн человек. По мнению экспертов, сообща они, вероятно, могли бы оказать определенное влияние на языковую политику ЕС. Однако, скорее всего, как считает А. Сваан (при этом он использует формулировку З. Фрейда), «нарциссизм маленьких различий» не позволит славянам объединить усилия [13, 3].

Вторым объединяющим оба рассматриваемых объекта признаком являются весьма схожие идеологические постулаты, положенные в основу языковой политики. Безусловно, терминологически они формулировались различно, не совпадали и мотивы их выбора, однако, по сути, они были достаточно близки. Главным принципом национальной политики, разработанной В.И. Лениным еще до революции, было стремление к удовлетворению потребности в идентичности для всего населения. В сфере языка цель этой политики заключалась в том, чтобы каждый житель страны независимо от национальной принадлежности мог свободно пользоваться материнским языком и овладеть на нем высотами мировой культуры. А Европейский союз формулирует свои принципы следующим образом: «Именно разнообразие делает Европейский союз тем, чем он является – не "плавильным котлом", в котором стираются различия между народами, а общим домом, где процветает разнообразие, где многочисленные материнские языки населяющих его народов являются источником здоровья и служат мостом, ведущим к солидарности и взаимопониманию» [13, 2].

Конечно, в рассматриваемых языковых ситуациях имеются и серьезные различия. Во-первых, большинство языков, представленных на территории СССР в рассматриваемый период, были бесписьменными. Даже те языки, которые имели письменность, функционировали в этой форме крайне ограниченно, поскольку подавляющее большинство населения было неграмотным. Так, в 1910-х гг. книги в России выпускались более чем на 20 языках, но заметные успехи в области книгоиздания были лишь на польском, языках Прибалтики, идиш, татарском, армянском, украинском и грузинском [2, 365]1..

В ЕС ситуация совершенно иная. Из-за указанных выше сложностей в квалификации некоторых идиомов, функционирующих на территории ЕС, трудно безоговорочно утверждать, что все языки сообщества являются письменными. Но в большинстве сомнительных случаев речь может идти не столько о бесписьменных языках, сколько об отсутствии у ряда идиомов регламентированной нормы. Действительно бесписьменными языками, вероятно, можно считать истрорумынский и мегленорумынский2. Подчеркнем, что при любом подходе в качестве бесписьменных можно признать очень ограниченное число идиомов, причем практически все их носители – билингвы, владеющие письменной формой другого, более развитого языка. Все 23 языка, объявленных там официальными (А.И. Домашнев остроумно назвал их «языками титульных наций ЕС» [4, 102]), за исключением, возможно, мальтийского, относятся по классификации западноевропейских социолингвистов к «центральным языкам»3. Это структурно и функционально развитые языки, широко используемые в образовании, средствах массовой информации, административной и судебной деятельности и т.д. Несоизмеримо более высоким, чем в начале прошлого века в СССР, является и уровень образования населения.

Во-вторых, языковая политика, проводимая в СССР в рассматриваемый период, носила централизованный характер (особенно с конца 1920-х гг.) и распространялась на все языки народов страны.

Языковая политика ЕС является в некотором роде многоуровневой. С одной стороны, она регламентирует функционирование указанных 23 языков в европейских структурах. С другой стороны, бытование значительной части языков, представленных на территории ЕС, регулируется положениями Европейской хартии региональных языков или языков меньшинств. Кроме того, существуют различные организации, которые принимают меры по поддержке «более слабых языков», например, Европейское бюро менее используемых языков (The European Bureau for Lesser-Used Languages), учрежденное в 1982 г. по инициативе членов Европейского парламента. Характерно, что одни и те же языки могут одновременно входить в разные категории. Так, например, латышский, литовский и эстонский языки являются официальными языками ЕС, но при этом они относятся и к «менее используемым языкам» [18, 2].

В-третьих, государства ЕС и республики СССР кардинально отличаются общественно-политическим устройством и общими идеологическими принципами. Кроме того, каждая из входящих в ЕС стран обладает гораздо большей политической и экономической самостоятельностью, чем республики СССР.

И, наконец, в-четвертых, необходимо упомянуть совершенно различный финансовый потенциал. После революции финансовые ресурсы Советского Союза были крайне ограниченны. А ЕС даже в условиях нынешнего финансового кризиса способно выделять на языковую политику значительные средства.

Идеологические принципы организации национально-языковой жизни в СССР, провозглашенные большевиками, достаточно интенсивно стали претворяться в жизнь. Мы не будем сейчас останавливаться на успехах языкового строительства, осуществленного в 20–30-е гг. прошлого века. Они хорошо известны. В стране было много сделано для удовлетворения потребности проживающих в ней народов в идентичности. Однако, как совершенно верно указывает В.М. Алпатов, в многонациональных обществах всегда взаимодействуют две естественные для каждого человека, но противоположные потребности. Это потребность в идентичности и потребность во взаимопонимании [1, 11]. И эта вторая потребность скоро дала о себе знать. Особенно отчетливо она проявилась в регионах, где были представлены не два-три, а действительно очень много языков, например, в Дагестане. Для проведения любых массовых публичных мероприятий там требовалось большое количество переводчиков [1, 80]. Следует также упомянуть, какие трудности в централизованном государстве вызывало делопроизводство на многочисленных национальных языках. Наряду с этими объективными моментами очень быстро проявился и субъективный фактор. Представители многих, особенно немногочисленных, народов вовсе не горели желанием получить образование на родном языке и широко использовать его в разнообразных сферах жизни. Интересны в этой связи наблюдения Е.Д. Поливанова, который в 1926–1929 гг. возглавлял секцию родных языков Коммунистического университета трудящихся Востока, где готовили национальные партийно-государственные кадры. В преподавании наряду с общественными дисциплинами ведущее место занимало преподавание двух языков – русского и родного. Е.Д. Поливанов отмечал, что студенты охотно учили русский язык, но не понимали, зачем им нужно учить еще и родной. Грамотность на русском языке была выше, чем на родном, а в устной беседе студенты не могли на своем языке изложить «темы, возвышающиеся над уровнем обывательской беседы» [8, 113]. Таким образом, явно наблюдалась функциональная дистрибуция языков: родной язык обеспечивал внутриэтническое бытовое общение, а русский – все остальные коммуникативные сферы. Естественно, это обусловливало и низкий социальный престиж родного языка. Очевидно, что в рассматриваемый период это еще не приводило к его утрате. Речь шла о развитии двуязычия, при сохранении традиционных сфер использовании родного языка и даже некотором их расширении. Но процесс, как говорится, пошел.

В советское время много говорилось о «гармоничном двуязычии», в период перестройки на первый план вышла идея о «паритетном двуязычии». Эти словосочетания включали в себя значительную идеологическую составляющую и, в общем-то, не имели строгих дефиниций. Попробуем установить, что это такое и возможны ли такие типы двуязычия.

Под гармоничным двуязычием, по сути, понималось хорошее владение русским языком, которое, однако, было бы не в ущерб родному языку. Такое двуязычие на территории СССР, безусловно, существовало. Однако оно было ограничено, как функционально-лингвистически, так и социально. Во-первых, компоненты такого двуязычия должны были иметь сопоставимую функциональную мощность4. Во-вторых, оно было распространено главным образом среди хорошо образованных слоев населения. Билингвы пользовались родным и русским языками в зависимости от коммуникативной ситуации. При этом набор ситуаций, в которых употреблялся материнский язык, был достаточно разнообразен, вплоть до профессионального общения. Это возможно, естественно, при условии, что материнский язык функционально хорошо развит. Такое двуязычие встречается, например, среди гуманитарной интеллигенции Татарстана. У промежуточных социальных страт в ситуации софункционирования языков с разной функциональной мощностью чаще всего родной, функционально более слабый, язык «гармонично» вытесняется в менее престижные сферы общения, и с разной скоростью в зависимости от конкретных социальных условий начинает происходить языковой сдвиг. Сферы использования этнического языка сужаются, каждое следующее поколение знает его хуже предыдущего. Функционально более развитый и соответственно престижный язык сначала становится функционально первым, а потом и единственным, т.е. по существу родным. Этнический язык в качестве родного сохраняется главным образом у компактно проживающих жителей сельской местности. Но они, как правило, плохо владеют русским языком, так что здесь о гармоничном двуязычии речь также не идет.

Под паритетным двуязычием, судя по высказываниям его сторонников, понимается ситуация, когда на той или иной территории все население владеет двумя языками и в равной степени использует их во всех сферах общения (именно последнее свойство отличает его от двустороннего двуязычия). В принципе обоюдное владение языками соседей возможно. Например, в пограничных районах между Таджикистаном и Узбекистаном большинство населения – билингвы. Узбеки, кроме родного, владеют таджикским языком, а таджики – узбекским. Это типичный случай контактного двуязычия. При этом следует иметь в виду, что в советское время узбекский и таджикский языки находились примерно на одном уровне функционального развития. Это были языки титульных народов (хотя такого термина тогда еще не существовало) союзных республик. Но можно ли говорить, что двуязычие в этом регионе было паритетным? Нам представляется, что нет. Дело в том, что представители каждого из этих народов владели родным языком как в разговорной (скорее всего, диалектной), так, хотя бы в какой-то степени, и в литературной форме, которую они изучали в школе, а вторым языком – только в разговорной (диалектной). Очевидно, что родной язык при этом использовался в более многочисленных сферах общения, чем второй. Если же речь идет о языках с разным функциональным статусом, то идея о паритетном двуязычии вообще представляется малореалистичной. Во-первых, языки с меньшей функциональной мощностью просто не могут использоваться в некоторых сферах, которые обслуживают функционально более мощные языки. Во-вторых, носители менее функционально развитых и социально престижных языков обычно массово изучают более развитые и престижные языки. Обратная же ситуация, как правило, носит единичный характер. Люди очень редко учат иностранный язык из идейных, культурных или этических соображений. Учат то, что может пригодиться в жизни. И именно это существенно ограничивает возможности распространения значительного числа языков среди иноязычных общностей.

Возвращаясь к рассмотрению языковой ситуации в СССР в указанный период, отметим, что потребность во взаимопонимании усиливалась и разнообразными социальными факторами – миграцией населения из сельской местности с мононациональным населением в многонациональные города, увеличением количества межэтнических браков и многими другими. Все это неизбежно укрепляло позиции русского языка. А поскольку, как мы только что указали, гармоничное двуязычие – явление ограниченное, а паритетное – вообще малореальное, расширение функционирования русского языка приводило к сужению функций других языков народов СССР. Безусловно, во второй половине 1930-х гг. произошло довольное резкое изменение векторов языковой политики. Распространению русского языка стало уделяться гораздо больше внимания, чем сохранению и развитию других языков народов страны. Причем распространялся русский язык зачастую далеко не демократическими средствами, что проистекало из общей политической ситуации в стране. Однако, как отмечает В.М. Алпатов, «в этой жесткой политике была и объективная сторона. Курс двух первых послереволюционных десятилетий, направленный на удовлетворение идентичности всех народов, при всей своей привлекательности и гуманности противоречил объективной ситуации. На том уровне развития, на котором находился СССР, потребность взаимопонимания была главной. А это означало первенствующую роль русского языка во всех сферах жизни, стабильное существование на региональном уровне некоторых других сравнительно крупных языков и постепенную деградацию "малых языков"» [1, 100].

Обратимся теперь к языковой ситуации в ЕС. Надо сказать, что такую глобальную цель, как равноправие всех языков в сообществе, там никогда не ставили. С первых шагов создания этого надгосударственного образования особый статус в нем получили лишь отдельные языки, количество которых по мере расширения состава участников постоянно увеличивалось. В момент создания предтечи ЕС – Европейского союза производителей угля и стали – в 1951 г. в качестве официальных и рабочих языков этой организации были объявлены французский, немецкий, итальянский и нидерландский5. В настоящее время в ЕС, как уже было сказано, 23 официальных языка.

Исследователи считают, что функционирование языков в ЕС происходит на четырех уровнях. Первый – это публичный институциональный уровень, который включает пленарные сессии Европарламента, а также работу различных комиссий с гражданами ЕС. Второй – закрытый институциональный уровень, куда относятся разнообразные встречи парламентских комиссий, чиновников высокого ранга и т.п. Третий – уровень местного гражданского общества, здесь общение происходит между гражданами внутри родной страны. И, наконец, четвертый – уровень европейского гражданского общества, предусматривающий общение между гражданами ЕС, проживающими в разных странах [13, 11].

На первом уровне многоязычие является непреложным фактом. Такой подход к организации языковой жизни сообщества обосновывается рядом соображений. Во-первых, титульные языки государств, входящих в ЕС, являются конститутивным признаком их национальной идентичности и символом самостоятельности, поэтому все 23 официальных языка ЕС используются во время заседаний Европейского парламента, на них граждане стран-членов ЕС имеют право обращаться в различные европейские инстанции и получать ответы на свои запросы.

Во-вторых, возможность выступать на заседаниях Европарламента на языке своей страны является принципиально важной не только с идеологической точки зрения. Безусловно, большинство членов этой организации владеют английским, немецким или французским языком. Однако даже люди, хорошо знающие иностранный язык, говоря на нем, сосредотачивают свое внимание на произношении, грамматике, лексике и неизбежно приспосабливают содержание высказываний к своей коммуникативной компетенции в иностранном языке. Перед ораторами, выступающими на родном языке, такая задача не стоит, поэтому они оказываются в привилегированном положении. Не случайно, по наблюдениям ученых, выступающие на иностранном языке занимают трибуну значительно меньше времени, чем их коллеги, для которых язык выступления является родным [22].

В-третьих, ранжирование языков может затронуть чувство национального достоинства жителей тех стран, чьи языки считаются «второсортными». Более того, ограничение функционирования языков в таких престижных сферах деятельности ЕС, как официальные заседания, делопроизводство, переписка и т.п., может способствовать ослаблению их позиций и в других сферах. Носители таких языков, понимая, что у последних нет шансов использоваться за пределами родной страны, все реже употребляют их во внешней коммуникации [13, 13].

Таким образом, многоязычие является важнейшим принципом ЕС, базирующимся не только на идеологических постулатах, но и на соображениях практического характера. Посмотрим, как они претворяются в жизнь. Во-первых, все 23 официальных языка ЕС используются на различных церемониальных мероприятиях – открытых сессиях Европарламента, фестивалях, праздновании памятных дат и т.п. Эти языки выполняют символическую функцию так же, как государственные флаги, развевающиеся рядом друг с другом. Во-вторых, на этих языках публикуются все решения ЕС, которые напрямую касаются всех граждан, проживающих на территории этого образования. В-третьих, как уже упоминалось, все граждане ЕС имеют право обращаться в инстанции Евросоюза на титульных языках своих государств и на них же получать ответы на свои запросы. В-четвертых, во время выборов в европейские структуры политики обычно выступают по телевидению на языках своих стран, поскольку апеллируют в основном к местному электорату. И, наконец, в-пятых, официальные языки звучат на пленарных сессиях Европейского парламента и ЕС в тех случаях, когда принимаются решения, которые непосредственно затрагивают интересы всех граждан ЕС. Как отмечает А. Сваан, «необходимо, по крайней мере, в принципе, уважать многоязычие сообщества» [13, 14].

Второй уровень репрезентируется общением чиновников и членов различных комитетов на закрытых встречах, рабочих совещаниях и т.п. Здесь также не может быть проигнорирована «многоязычная, поликультурная и многонациональная сущность сообщества» [13, 14]. Но это «неигнорирование» проявляется главным образом в том, что формально все официальные языки ЕС являются и рабочими языками. Однако в реальности в качестве таковых используются только английский, французский и немецкий языки. Причем степень интенсивности их применения убывает именно в перечисленной последовательности. Все остальные языки, которые исследователи именуют relay или pivot languages, задействованы только в процессе перевода с одного языка на другой, когда коммуникация осуществляется между носителями «менее используемых языков», либо при переводе на эти языки необходимых материалов с рабочих языков. Равноправное функционирование всех 23 языков невозможно, прежде всего, из-за организационных и финансовых трудностей. Так, например, синхронный перевод с одного языка на 22 других и наоборот требует усилий 506 переводчиков (при условии, что каждый переводчик переводит только с какого-то одного языка на другой, но не наоборот) [13, 1]. Конечно, это задача сложная, и ее решение требует больших финансовых затрат. В результате большая часть документации ведется на английском, французском и немецком языках, аналогично обстоит дело и с корреспонденцией, электронным обменом информацией и т.п. И в случае необходимости именно с них осуществляется перевод на другие языки. Но даже при таком режиме работы затраты на перевод оказываются существенными. Так, например, в 2002 г., когда членов ЕС было только 15, в различных структурах было переведено 1,3 млн страниц, для чего потребовались усилия 2710 переводчиков [20, 79].

Надо сказать, что по мере расширения ЕС и увеличения числа официальных языков проблемы упорядочивания языковой жизни сообщества и, прежде всего, Европарламента, где они стоят особенно остро, привлекают все большее внимание ученых. В частности, в течение ряда лет при финансовой поддержке ЕС велась работа над исследовательским проектом Language dynamics and management of diversity (DYLAN), в котором участвовали 18 европейских университетов. Лингвисты предлагают различные, иногда весьма экзотические пути решения указанных проблем, например, использовать в качестве языка-посредника на заседаниях Европарламента латынь или эсперанто6 [15] или запретить парламентариям выступать на родном языке [19]. В последнем случае должны быть выбраны два иностранных языка, одним из которых необходимо овладеть каждому члену Европарламента и пользоваться им во время выступлений. Тогда в процессе перевода будут задействованы только два языка. Очевидно, что все эти предложения имплицитно направлены против английского языка, поскольку все более широкое использование его в качестве лингва франка ЕС дает большие преимущества англофонам.

Наряду с этим обсуждаются возможности увеличения числа рабочих языков. Для выбора новых «претендентов» на эту роль предлагаются различные критерии – количество исконных носителей, степень распространения за пределами своей страны, наличие совокупности других языков, структурно близких к «избранному» и др. Чаще всего в качестве дополнительных рабочих языков предлагаются итальянский и испанский, иногда в дополнение к ним – польский, последний будет представлять славянские языки, причем выбор падает именно на него, поскольку это наиболее демографически мощный славянский идиом на территории ЕС (38 млн носителей, что составляет 60 % всего славянского населения ЕС). Однако, пока ученые и политики дискутируют, жизнь идет своим чередом, и английский занимает все более устойчивые позиции. Так, например, вся деятельность вспомогательных служб – секретариатов, групп референтов и т.п. – осуществляется только на английском языке [24, 79]. Таким образом, по мере расширения ЕС все больше возрастает роль языка-посредника. Как кратко охарактеризовал эту ситуацию А. Сваан, «чем больше языков, тем больше английского» [12, 144].

Функционирование языков на третьем уровне определяется традициями и законодательствами каждой из стран, входящих в ЕС. В некоторых из них, по мнению А. Сваана, может возникнуть серьезная проблема, связанная с широким распространением иностранного языка (в современных условиях, естественно, английского). Автор задается вопросом, как долго может сохранить полноценное функционирование местный язык, если 80 % населения владеют иностранным языком. Такая ситуация сложилась в настоящее время в Люксембурге, Дании, Швеции, Нидерландах, на Кипре и Мальте. Что произойдет с местными языками в условиях, когда иностранный язык постепенно начинает обслуживать все престижные сферы общения – крупный бизнес, высокие технологии, научно-исследовательскую деятельность, научные публикации, высшее образование, спорт и развлечения. Сможет ли поддержать эти языки «на плаву» сфера внутрисемейного общения? Не решат ли родители, что разумнее уже в школе учить детей на английском языке? Как результат, носители постепенно откажутся от родного языка [13, 15].

Какой язык использовать на четвертом уровне общения, ежедневно самостоятельно решают миллионы европейцев, не задумываясь об отдаленных последствиях принятого решения, а также о том, какого мнения придерживаются по этому вопросу политики. Очевидно, что наиболее перспективной социальной группой является молодежь. Их языковые предпочтения во многом определят будущий языковой облик ЕС. Социологические опросы показывают, что лишь ничтожное количество молодых людей в качестве мотивов изучения языка называют «желание знать язык предков» или «чувствовать себя европейцем» [14; 23, 125–126]. Как пишет по этому поводу А. Сваан, молодежь не столь наивна, чтобы изучать язык для поддержания языкового многообразия или сохранения национальной идентичности. Язык изучается для того, чтобы обеспечить продвижение по социальной лестнице, при этом выбирается тот язык, который, как ожидается, будут учить все и который будет распространен повсеместно [13, 17].

Конечно, это только одна сторона медали. С другой стороны, хотя большинство жителей стран-членов ЕС прекрасно понимают, что использование одного общего языка неизмеримо облегчает взаимное общение, способствует проведению публичных политических дискуссий и т.п., существует, по крайней мере на официальном уровне, определенное противодействие все усиливающейся гегемонии английского языка в ЕС. В первую очередь против этого выступают страны, чьи языки обладают большой функциональной мощностью и в разные исторические периоды сами играли роль лингва франка в Европе, прежде всего, Франция и Германия [11]. Для них естественно задаться вопросом, почем приоритетные позиции в настоящее время занимает английский язык, а не французский или немецкий. Амбиции этих стран поддерживаются также тем, что Германия и Франция – две наиболее мощные экономики Европы. Однако если оставить в стороне публичную риторику, то создается впечатление, что по крайней мере Германия уже смирилась с существующим положением вещей. Об этом свидетельствует хотя бы факт очень интенсивного распространения английского языка в сфере высшего образования и науки Германии [10], а также в сфере бизнеса [4]. Некоторые подвижки в этом направлении наблюдаются и во Франции, которая, как известно, проводила весьма жесткую политику по защите французского языка. Так, в законе «Об использовании французского языка» (законе Тубона) функционирование языка в бизнесе никак не регламентировано. Более того, признается, что «использование английского языка важно для внутренней и внешней коммуникации в международных компаниях» [9, 338]. Таким образом, экономические интересы оказываются важнее идеологических.

В странах, чьи языки никогда не выполняли функцию международного общения, к гегемонии английского языка относятся еще более спокойно. Особенно это характерно для стран Восточной Европы, в которых изучение английского языка идет очень быстрыми темпами.

Характеризуя сложившуюся в ЕС ситуацию, А. Сваан пишет: «Инстанции ЕС, с одной стороны, провозглашают высокие идеалы поддержания языкового многообразия, а с другой, молчаливо соглашаются с экспансией английского языка. Такая позиция, безусловно, является двусмысленной. Однако она отражает двойственное отношение к этой проблеме самих европейцев, которые чисто житейски стремятся извлечь выгоду из наличия единого языка общения, но при этом сопротивляются официальному закреплению фактического статуса английского языка. Таким образом, лицемерие помогает скрывать разницу между реальным языковым поведением и декларируемыми принципами.

Тем временем распространение английского языка продолжается, и его трудно остановить, поскольку оно происходит не в результате политических решений, а в результате добровольного выбора миллионов граждан, осуществляемого по чисто прагматическим соображениям» [13, 17–18].

Имплицитно понимая, что сопротивляться английскому языку бессмысленно, Евросоюз пытается сохранить языковое многообразие путем распространения многоязычия. Так, в рекомендациях Белой книги Европейской комиссии «Преподавать и учиться: к интеллектуальному обществу» (1996), а также в рекомендации № 1383 «Лингвистическая диверсификация» (1998) Парламентской ассамблеи Совета Европы говорится о необходимости создать гражданам Европы условия для изучения и владения в равной степени минимум двумя иностранными языками. В 2002 г. уже была поставлена конкретная задача: добиться, чтобы все жители ЕС владели двумя иностранными языками. Очевидно, что решить ее тоже не так просто. По данным Евробарометра, в 2006 г. поддержать беседу не только на родном языке могли 56 % опрошенных жителей ЕС, двумя иностранными языками владели 28 % [14]. Но здесь следует отметить, что в качестве второго языка выбирается довольно ограниченное число языков. По данным той же организации среди родителей европейских школьников 77 % хотели бы, чтобы их дети учили в качестве иностранного английский язык, 33 % – французский, 28 % – немецкий, 19 % – испанский. Таким образом, большинство языков Европы все равно «остаются за бортом». Кстати сказать, в некоторых странах ЕС в эту группу «иностранных языков № 2» все активнее входит язык, не относящийся к языкам ЕС, – русский. Часть бывших республик Советского Союза и страны социалистического содружества, видимо, уже преодолели постсоветский синдром отторжения русского языка и поняли, что его знание может принести реальные экономические дивиденды. Так, например, в Латвии для того, чтобы получить хорошую работу, необходимо знать три языка – латышский, английский и русский [3, 191]. Видимо, по той же причине в Литве наиболее часто изучаемым вторым иностранным языком в учебных заведениях разного уровня стал русский [7, 359]. К лучшему меняется положение русского языка в Польше, Болгарии, Венгрии, Чехии и других странах Восточной Европы [5, 105].

Надо упомянуть, что кроме, так сказать, организованного развития многоязычия, в Европе существуют регионы, например, Швейцария, Люксембург, районы Эльзас и Лотарингия во Франции и др., где индивидуальное многоязычие – явление традиционно достаточно распространенное. Однако, если даже суммировать всех «организованно» и «стихийно» многоязычных граждан ЕС, их количество будет слишком ничтожным для того, чтобы утверждать, что провозглашенная ЕС идея лингвистического разнообразия претворена в жизнь.

В целом же приведенные выше суждения солидных европейских ученых по поводу состояния языковой жизни ЕС и перспективах ее развития не нуждаются в особых комментариях. Когда их читаешь, не покидает ощущение «дежа вю». Те же, что и в Советском Союзе, идеи языковой гармонии и та же языковая реальность – необходимость языкового единения, которое происходит на базе одного языка, выбранного не столько по воле граждан, сколько в силу объективных процессов общественного развития.

Надо сказать, что еще в конце 1980-х гг. немецкий языковед Р. Пфромм предсказывал, что объединенная Европа столкнется примерно с теми же языковыми проблемами, что и Советский, Союз, США, Канада, Швейцария и Бельгия [17, 9]7. Это суждение довольно резко оспорил А.И. Домашнев, который продемонстрировал отличия языковой ситуации в ЕС от языковой ситуации в каждой из упомянутых стран [4, 97–107] и на основании этого сделал вывод, что ЕС пойдет своим особым путем. Однако политическая и экономическая интеграция ЕС произошла гораздо быстрее, чем это можно было предполагать еще 8 лет назад, когда А.И. Домашнев писал свою работу. Кроме того, за этот период ЕС значительно расширился за счет новых членов. В результате в Евросоюзе сложилась именно та языковая ситуация, которая была охарактеризована выше.

Сопоставление языкового развития в Советском Союзе и ЕС ярко демонстрирует, что некоторые процессы в этой сфере, как это ни странно, совершенно не зависят от общественного устройства. Отдельные зарубежные исследователи, а также некоторые отечественные ученые и политики периода перестройки много писали о насильственном распространении русского языка в условиях тоталитаризма. Как мы видим, в условиях западной демократии, которую трудно заподозрить в «насильственном распространении английского языка», идет процесс, совершенно аналогичный тому, который шел в Советском Союзе: наиболее функционально мощный язык занимает все новые позиции, удовлетворяя потребности людей во взаимопонимании. Причем характерно, что английский теснит языки, некоторые из которых еще недавно были ему функционально равнозначны.

Приведет ли данный процесс к тому, что английский язык станет единственным языком, функционирующим на территории ЕС? Безусловно, нет. Во-первых, им владеет в настоящее время еще не так много людей. Так, по данным Евробарометра, в 2006 г. 13 % жителей ЕС считали его родным и 38 % владели им как вторым. По данным того же источника, каждые 5 лет число граждан, владеющих вторым языком, увеличивается на 9 % [14]. Даже если предположить, что все эти 9 % освоят английский язык, то к 2011 г. им будет владеть не более 60 % населения ЕС. Здесь возникает также вопрос, в какой степени европейцы-неанглофоны знают английский язык. Можно с достаточной долей уверенности предположить, что хорошо им владеют только некоторые социальные группы. Это, главным образом, чиновники, работающие в различных структурах, связанных с ЕС, Советом Европы и т.п., дипломаты, журналисты крупных изданий, молодые люди с высоким уровнем образования, занимающиеся бизнесом, наукой, искусством, ведущие активный образ жизни, т.е. это именно та социальная категория, для которой характерно гармоничное двуязычие. Большинство же населения Европы живет в маленьких городах и сельской местности в мононациональной среде. Скорее всего, эти люди учили английский язык в каких-либо учебных заведениях (что дает им основания во время социологических опросов утверждать, что они знают английский язык) и в случае поездки за границу смогут спросить, как пройти на вокзал или сколько стоит вещь в магазине, но не более того. Вряд ли это может угрожать витальности их родного языка8. Конечно, учитывая опыт нашей страны, можно предположить, что ввиду все усиливающейся мобильности граждан ЕС, которые могут свободно перемещаться по его территории, работать и учиться в любой из входящих в него стран, число билингвов будет возрастать. Будут способствовать этому и смешанные браки, количество которых, скорее всего, будет увеличиваться. Однако, учитывая особенности языковой ситуации в ЕС, о которых будет сказано ниже, далеко не факт, что вторым языком всех этих билингвов окажется именно английский.

Во-вторых, как мы уже указывали, государства ЕС обладают гораздо большей политической и экономической самостоятельностью, чем бывшие республики СССР. Это означает, что вся административная деятельность, внутригосударственное делопроизводство и т.п. осуществляются на местных языках. В этой связи достаточно очевидно, что, например, литовец, приехавший работать в Швецию, скорее будет учить шведский язык, нежели английский. Безусловно, что в дальнейшем он может переехать в Данию или Испанию, и было бы удобнее выучить английский и пользоваться им везде. Однако люди чаще всего надолго не загадывают, а, кроме того, не факт, что местный работодатель, чиновник или врач владеют английским. Таким образом, апокалипсический сценарий А. Сваана относительно судьбы датского, шведского, нидерландского и некоторых других языков представляется нам в ближайшей перспективе маловероятным. Является ли вытеснение национальных языков из сфер, которые перечисляет А. Сваан, поводом для беспокойства? В этой связи, на наш взгляд, очень важным является вопрос о том, какие коммуникативные сферы являются наиболее значимыми для поддержания витальности языка. Ответ на него зависит от состояния языка, его официального статуса и многих других параметров. Рассматривая ситуацию в современной России, мы указывали, что стремление властных элит укрепить позиции порой не слишком функционально развитых и демографически слабых титульных языков путем их внедрения, прежде всего, в сферу административно-управленческой деятельности зачастую является пустой тратой сил и финансовых ресурсов, которые с гораздо большей пользой можно было использовать в сфере образования [6, 443]. Это, однако, вовсе не означает, что данная сфера не важна для сохранения устойчивых позиций языка. В ситуации, когда языки там исторически присутствуют, это, безусловно, поднимает их социальный престиж и поддерживает функционирование. Для любых языков первостепенное значение имеет сфера образования, правда, до какого уровня этой системы они могут использоваться, – вопрос, на который может быть несколько ответов. Очень важны сферы массовой коммуникации, книгоиздания, художественной культуры. Во всех странах ЕС они благополучно функционируют на родных языках. И, наконец, важнейшим фактором сохранения родного языка является национальное самосознание. Общеизвестно, что в практически одинаковых ситуациях одни народы сохраняют свои языки и культуры, а другие быстро их утрачивают. Если народы Евросоюза все больше осознавая себя европейцами, сохранят национальную самоидентификацию и национальное самосознание, то его языковому разнообразию пока серьезных угроз нет. Однако сейчас трудно судить, насколько быстро будет дальше развиваться процесс глобализации и как глубоко он затронет ЕС, а также в каких масштабах осуществится европейская интеграция, поэтому долговременные прогнозы относительно языковой ситуации в ЕС вряд ли возможны.


1 Часть перечисленных языков ввиду несовпадения границ Российской империи и СССР на территории последнего не функционировали.
2 Автор приносит благодарность И.И. Челышевой за консультацию по социолингвистическому состоянию романских языков Европы.
3 Совокупность языков мира можно классифицировать по разным социолингвистическим параметрам: количество носителей, наличие/отсутствие и время происхождения письменности, количество выполняемых социальных функций (последняя классификация является наиболее распространенной в отечественном языкознании). В зарубежной социолингвистике весьма распространенной является классификация, предложенная А. Свааном. В ее основании лежит одна социальная функция языка – быть средством межэтнического общения, которая, однако, определенным способом градуируется. Так, выделяются «центральные языки» (их около 200), которые служат средством общения между носителями различных диалектов, языков меньшинств, региональных языков и языков мигрантов. Над ними возвышаются «суперцентральные языки» (их около 12), они связывают совокупности носителей центральных языков. В Европе к ним относятся французский, испанский и немецкий, а из языков стран, не входящих в ЕС, – русский и турецкий. И, наконец, «гиперцентральный язык», который объединяет все мировое сообщество, – английский.
4 Очевидно, что идиома, равного по мощности русскому языку, на территории СССР не существовало.
5 Интересно, что первоначально планировалось принять только один рабочий язык – французский. Однако фламандцы посчитали, что такое решение может нарушить хрупкое языковое равновесие, существующее в Бельгии, и отказались подписать соответствующее соглашение.
6 Эсперанто представляется сторонникам такого решения предпочтительным, поскольку этот язык легко учить. Однако существует мнение, что широкое использование эсперанто в различных ситуациях публичного общения приведет к тому, что постепенно этот искусственный язык существенно усложнится [21].
7 Безусловно, языковые проблемы в перечисленных странах весьма различны. Общим для них является лишь функционирование на их территориях двух или нескольких языков. Видимо, автор не представлял себе в деталях особенности языковых ситуаций в перечисленных странах. Однако он совершенно верно осознал, что при решении языковых проблем надгосударственных многоязычных образований необходимо учитывать опыт многоязычных стран.
8 В данном случае мы имеем в виду крупные, функционально развитые языки. Языки малочисленных народов – это особая проблема, рассмотрение которой не входит в задачи этой статьи.




Литература
  1. Алпатов В.М. 130 языков и политика: 1917–2000. М., 2000.
  2. Беликов В.И., Крысин Л.П. Социолингвистика. М., 2001.
  3. Диманте И.В. Русский язык в Латвии: история и перспективы // Русский язык в странах СНГ и Балтии. М., 2007.
  4. Домашнев А.И. Европейский союз и проблемы языка общения // Решение национально-языковых вопросов в современном мире. М., 2003.
  5. Крючкова Т.Б. Сохранит ли русский позиции мирового языка в XXI веке? // Русский язык в странах СНГ и Балтии. М., 2007.
  6. Крючкова Т.Б. Взаимоотношение языков России и иностранных языков в сфере науки // Адаптация народов и культур к изменениям природной среды, социальным и техногенным трансформациям. М., 2010
  7. Михальченко В.Ю. Функционирование и взаимодействие литовского и русского языков // Русский язык в странах СНГ и Балтии. М., 2007.
  8. Поливанов Е.Д. Родной язык в национальной партшколе // Вопросы национального партпросвещения. М., 1927.
  9. Трюшо К. Французский закон о языке // Решение национально-языковых вопросов в современном мире. М., 2003.
  10. Ammon U. English as a Future Language of Teaching in German Universities? A Question of Difficult Consequences, Posed by the Decline of German as a Language of Science // The Dominance of English as a Language of Sciences. Effects on Other Languages and Language Communities. Berlin; N.Y., 2001.
  11. Ammon U. Language conflicts in the European Union. On Finding a politically acceptable and practicable solution for EU institutions that satisfies diverging interests // International Journal of Applied Linguistics. 2006. № 16.3.
  12. De Swaan A. Words on the world; The global language system. Cambridge, 2001.
  13. De Swaan A. The language predicament of the EU since the enlargements // Sociolinguistica. 2007, № 21.
  14. Eurobarometer special 243. Les Europеens et leurs langues. Bruxelles, 2006.
  15. Grin F. Couts et justice linguistique dans l’elargissement de l’Union europеenne // Panoramiques 69. 4-e trimestre. 2004.
  16. A new framework strategy for multilingualism // Communication from the Commission of the European Communities to the Council, the European Parliament, the Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Brussels, 2005. http://europa.eu:80/languages/servlets/Doc
  17. Pfromm R. Einleitung // Nationalsprachen und die Europaeische Gemeinschaft. Probleme am Beispiel der deutschen, franzősischen und englischen Sprache. Műnchen, 1989.
  18. O Riagain D. Voces Diversae: Lesser-Used Language Education in Europe // Belfast Studies in Language, Culture and Politics. № 15.Voces Diversae: Lesser-Used Language Education in Europe. Belfast, 2006.
  19. Van Els Th. The European Union, its institutions and its languages: Some language political observations // Current Issues in Language Planning. 2001. 2.4.
  20. Van Els Th. EU institutional language use: How principled should one be? // The 15th World Congress of Applied Linguistics. Multilingualism: Challenges and Opportunities. Essen, 2008.
  21. Van Parijs Ph. Europe’s linguistic challenge // Archives Europеennes de Sociologie. 2004. 45.1.
  22. Weydt H. The inferiority of non-native speaker and its political consequences // Language: Issues of Inequality. Mexico, 2003.
  23. Wright S. Language Policy and Language Planning. Basingstoke; N.Y., 2004.
  24. Wright S. Language Networks in European Parliament: the Rise of English // The 15th Congress of Applied Linguistics. Multilingualism: Challenges and Opportunities. Essen, 2008.




LANGUAGE POLICY AND REALITY

T.B. Kryuchkova

Summary

If one compares the language policies by the USSR in the 1920s and the 1930s with those by the European Community, it becomes evident that they are all based on similar ideologies aimed at preserving the language plurality. Yet the actual language situation in both calls for the strengthening of the metalanguages, Russian and English respectively.





Issn 1562-1391. Вопросы филологии. 2010, №1 (34)

Линия Лингвистического университета