Размер шрифта: A AA Цвет фона: Изображения: выкл. вкл.
Нравится

Заказать обратный звонок

Оставьте ваши данные
и мы Вам перезвоним в ближайшее время!

  • Регистрация абитуриентов лингвистического университета
  • МИИЯ онлайн
  • МосИнЯз - TV
  • Е-Студент. E-Student. Демо
Сегодня 18 июня 2018 года

Журнал “Вопросы филологии”

(свидетельство о регистрации № 018334)
Издается с 1998 года
Главные редакторы журнала –
ректор МИИЯ Э.Ф. Володарская
и директор Института языкознания
Российской академии наук
В.А. Виноградов.

Заместитель главного редактора –
В.Ю. Михальченко.
Ответственные секретари –
И.Г. Сорокина, Т.Б. Крючкова.
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ


Е.А. Стеценко

Постмодернизм и современная теория хаоса


Понятие хаоса возникло в незапамятные времена, когда человек обрел самосознание и начал задумываться над происхождением и истоками окружающего его мира. Хаосом обозначалось то состояние всего сущего, когда оно еще сущим не являлось, не имея ни границ, ни формы, ни имени. Да и сам хаос получил определение только с возникновением идеи космоса, организованного и упорядоченного бытия. Эта антиномия является изначальной, универсальной, обязательной составляющей практически всех исторически сложившихся картин вселенной – мифологической, религиозной и научной.

В научной картине мира преобразователем хаоса выступает природа, которой определяется также состояние мира до (и в перспективе – после) возникновения вселенной и чьи законы вечны, непреложны и объективны. В классической науке природа рассматривалась как хорошо отлаженный механизм, где все (в том числе и человеческий социум) однородно, линейно и детерминировано причинно-следственными связями. В течение всей эпохи Нового времени в поле зрения ученых находились в основном статичные, устойчивые, упорядоченные, однородные, равновесные, линейные и замкнутые в себе системы, регулируемые определенными закономерностями. Однако уже в ХIХ в. подобная мировоззренческая парадигма исчерпала себя и зашла в тупик. Наука ХХ в. – теория относительности, квантовая механика, кибернетика, генетика – показала ограниченность прежних механистических пред-ставлений, не способных охватить все многообразие и сложность окружающего. Пришлось отказаться от идеи универсальности природных законов и обратиться к исследованию неустойчивых, разнообразных и нелинейных систем [16, 13]. Как пишет один из создателей современной теории хаоса, нобелевский лауреат И. Пригожин, «человечество достигло поворотного пункта – начала новой рациональности, в которой наука более не отождествляется с определенностью, а вероятность – с незнанием» [17, 15, 16]. «Законы природы, – утверждает ученый, – трактуют теперь не об определенностях, а о возможностях, и служат своего рода мостами через вековую пропасть, разделявшую бытие и становление. Они описывают мир нерегулярных хаотических движений, который по своему духу ближе к миру, рожденному фантазией древних атомистов, чем к миру регулярных ньютоновских орбит. Этот беспорядок составляет самую основу макроскопических систем, к которым мы применяем эволюционное описание, связанное со вторым началом термодинамики – законом возрастающей энтропии» [17, 136].

Так в последние десятилетия ХХ в. появилась синергетика – новое направление науки, предметом которой стали открытые системы, имеющие не равновесную, а диссипативную структуру, находящуюся в состоянии постоянного обмена с внешней средой. Нелинейность подразумевает многообразие потенциальных путей развития, выбор из которых осуществляется в точках бифуркации, неустойчивого равновесия, разветвления старого качества на множество новых качеств [4, 119]. Равновесность и линейность – это лишь частные случаи тотально неравновесного и нелинейного мира, главное свойство которого, согласно Пригожину – спонтанное возникновение порядка из хаоса вследствие процесса самоорганизации. В таком мире хаос – закономерный этап развития системы, чередующийся с порядком, именно он обладает творческим потенциалом, способностью создавать и приводить в действие структуры, адекватные новым обстоятельствам. Принципы синергетики в целом универсальны и могут быть распространены на все сферы человеческого знания и бытия.

Социальными симптомами кризиса научной мысли Нового времени стали настроения пессимизма и мистицизма, убежденность в непознаваемо-сти пестрого, динамичного и непредсказуемого мира, лишенного смысла и цели. Разлад цивилизации с природой, нахлынувший поток неупорядоченной информации, неверие в прогресс и будущее, совпавшие с концом гуманизма, породили идею возвращения космоса в состояние доисторического хаоса, гибели Бога, который некогда создал из этого хаоса мир. Синергетика же стала своеобразным позитивным ответом на вызовы времени, предложив объяснение эволюции всего сущего, не нуждающееся в «гипотезе» Бога и вообще какого-либо внешнего начала, ибо сам универсум оказался наделен творческой энергией и способностью к самоорганизации. Ее гуманитарный пафос – в освобождении человека от страха перед хаосом как сферой бесформенной и безжизненной тьмы, поскольку он предстал необходимой частью существования, не только разрушителем, но и помощником, способствующим восстановлению распавшейся целостности. Многие восприняли синергетику как теорию оптимизма, которая возвращает веру в закономерность эволюции природы и мировой истории, в прогресс, обретающий нелинейный характер. Согласно синергетике, любой кризис имеет разрешение, никакой путь не является конечным, никакая цель – окончательной и абсолютной, а хаос, по сути, конструктивен, ибо несет в себе новые линии развития и новые цели.

Синергетика претендует на то, чтобы быть одновременно и научной дисциплиной, и методом познания, и мировоззрением. Она наддисциплинарна, и ее принципы широко применяются и в естественных, и в гуманитарных науках, что помогает стирать между ними границы. Синергетический подход понимается как «коэволюционный, междисциплинарный, коммуникативно-деятельностный процесс» [1, 4].

В последние десятилетия в сфере гуманитарного знания появились такие направления, как социосинергетика (или гомосинергетика), синергетика истории, синергетика культуры. При этом отношение научного сообщества к этой молодой науке остается неоднозначным – если одни ученые считают ее наиболее прогрессивным и универсальным знанием, то другие воспринимают ее как неустоявшуюся теорию с неопределенными постулатами, не имеющими весомой доказательной базы. Разумеется, синергетическая модель мироздания, как и любая другая, является не конечной истиной, а лишь одной из концепций и одним из этапов человеческого познания универсума. Впоследствии она, несомненно, будет скорректирована и дополнена и, возможно, ее ждет судьба ньютоновской физики или евклидовой геометрии. Но на данном этапе развития науки синергетика действительно внесла свежие идеи и стимулировала научную мысль. Ее методология успешно применяется в психологии, антропологии, социологии, футурологии, искусствознании и литературоведении.

Коэволюция вселенной, социума и человека стала предметом исследования многих ученых, которые с помощью методов синергетики пытаются понять тенденции и направление развития современной цивилизации и роль в человеческой истории культуры как творческого феномена. Культура определяется как открытая, подвижная, внутренне сложная и многообразная система, способная к самоорганизации и выполняющая функцию упорядочивания хаоса бытия. В то же время культура – не абсолютный антипод хаоса, поскольку она являет собой бесконечный процесс становления, что соответствует общему принципу соотношения хаотичности и упорядоченности. «Культура, – утверждает философ М. Мамардашвили, – не есть нечто возникающее из хаоса. Хаос и бескультурье не сзади, не впереди, не сбоку, а окружают каждую историческую точку, так же как в математике рациональные числа окружены в каждой точке иррациональными числами» [10, 145].

Культура, а вместе с ней и мораль, рассматриваются как своеобразный защитный инструмент, «антиэнтропийный механизм», а фактором, противостоящим саморазрушению социальных систем, служит высокий уровень их внутреннего разнообразия. В.П. Бранский предлагает рассматривать процесс эволюции человеческой культуры как чередование дифференциации и интеграции ценностей и идеалов, их расцвета и крушения. «Мировая история, то есть процесс социальной самоорганизации, в полном объеме может поэтому рассматриваться как глобальное художественное творчество. В роли творца здесь выступает человечество в целом, а в роли художественного произведения – весь преобразованный им мир» [4, 124]. В обиход науки вводится понятие эстетосферного мышления, приходящего на смену ноосферному, подра-зумевающему единство биосферы и человеческого сознания (В.И. Вернадский, Тейяр де Шарден). «В отличие от ноосферного мышления, которое строится исключительно на основе философии науки, эстетосферное мышление опирается на глубокий синтез философии науки и философии искусства» [2, 63].

В разные культурно-исторические эпохи концепты «хаос» и «порядок» имели различное философское и эстетическое содержание, соответствуя либо традиционной дихотомической, либо новой синергетической картине мира. Если обратиться к истории западной цивилизации, то в ней можно обнаружить несколько переходных периодов, когда разрушались старые и возникали новые мировоззренческие парадигмы. Это переходы от античности к средневековью, от средневековья к Новому времени и от Нового времени к … – вот здесь возникает затруднение, ибо и суть, и название грядущей эпохи еще не ясны. Пока все определения относятся лишь к самому «смутному времени» и в большинстве своем имеют приставки «пост» или «нео». Тексты гуманитарных исследований пестрят «постмодернизмом», «постсовременностью», «постколониализмом», «постгуманизмом», «неоромантизмом», «необарочностью» и пр. Неспособность к называнию, точному определению свидетельствует о некоторой растерянности научной мысли перед неуловимой динамикой социального и культурного бытия, которое объективно пока не оформилось, т.е. находится, согласно синергетической теории, в точке бифуркации, еще не упорядоченного хаоса. Его признак – и укоренившееся в современной научной терминологии понятие «мульти»: мультикультурализм, мультинациональное, мультиэтническое и т.д. «Множественность» и «массовость» стали доминирующими концептами и в исторической науке, и в социологии, и в культурологии, и в искусствоведении.

Сфера культуры – человеческое сообщество, которое она пытается упорядочить и организовать, в отличие от цивилизации, в соответствии с этическими и эстетическими законами. Ее взаимоотношения с внечеловече-ским миром – разгадка его тайны, взыскание с ним гармонии, для чего она всегда привлекала разум и чувство, логику и интуицию. Поскольку совре-менная эпоха продемонстрировала разочарование в гуманистических идеалах и в возможностях разума как инструмента познания, взоры обратились к темным, скрытым глубинам человеческой психики. «Если до сих пор истину искали у разума, – утверждает Р.А. Гальцева, – то теперь ее стали усматривать в противоположном месте: в до-сознательном, без-сознательном, под-сознательном». По мнению ученого, на смену «философии мысли» пришла «философия жизни»; классический идеализм, основанный на разуме, сменился «иррациональной волей» Шопенгауэра, а затем «имморальным произволом» Ницше; философский модернизм повернулся к архаике, мифотворчеству [18, 11, 9, 21].

Обратное движение к архаике, примитиву, обращение к биологиче-ским, животным сторонам человеческой природы, к доморальному состоя-нию человека снимает систему упорядочивающих запретов и неизбежно ведет к хаотизации общества. К ней же ведет и противоположное движение к расширению сферы человеческого влияния на космос, создание так называемой ноосферы, поскольку здесь люди вступают в область неведомого и непознанного. В принципе, любое расширение, распространение, увеличение и умножение на каком-то этапе переводит множество и многообразие за порог порядка в неуправляемую сферу хаоса. А современность полна избыточности – населения Земли, технологического прогресса, информации, коммуникаций. Таким образом, опираясь на синергетическую модель мира, можно определить нашу эпоху как период разрастания хаоса по мере приближения к точке бифуркации, моменту выбора нового варианта стабилизирующего порядка.

Открытие нелинейности как общего принципа, распространяющегося на все мироздание, историю, социум и человеческий внутренний мир повлияло и на гуманитарные науки, в частности – на литературоведение. В течение ХХ в. методология структурализма, представлявшего художественное произведение как упорядоченную структуру, сменилась постструктурализмом и деконструктивизмом, ключевыми моментами которых стали нелинейность, иррационализм и случайность. «В самом общем плане, – пишет И. Ильин, – теория постструктурализма – это выражение философского релятивизма и скептицизма, "эпистемологического сомнения", являющегося по своей сути теоретической реакцией на позитивистские представления о природе человеческого знания». Постструктурализм и деконструктивизм признают открытость и саморазвитие текста и критикуют «западную логоцен-трическую традицию, под которой понимается стремление во всем найти порядок и смысл, во всем отыскать первопричину» [6, 6, 7].

В области самого художественного творчества наступила эпоха по-стмодернизма, который, по мнению одних ученых, является закономерным восприемником и одновременно модификацией модернизма, по мнению других – полной ему противоположностью. В любом случае неоспоримо, что он имеет черты, принципиально отличающие его от всех предыдущих мировоззренческих парадигм. Авангардизм и модернизм были разрушительны по отношению к классическому реализму, но их деструктивный пафос все же был в определенной степени направлен на созидание новой картины мироздания. Модернизм изобретал новые формы и средства для проникновения в глубь реальности, деформируя и расчленяя ее с целью познания, формирования более адекватной картины жизни, собственно говоря, создавая хаос в поисках нового порядка, нового космоса, т.е., как и все предшествовавшие ему эстетические системы, претендовал на собственный образ реальности. Постмодернизм – это единственное течение, окончательно перечеркивающее гума-нистическую модель и ставящее перед собой задачу представить мир как абсолютный хаос, который и является для него объективной реальностью. И собственный стиль постмодернизм позиционирует как выражение хаоса, в котором не существует никакой формы, никаких границ, никакой направленности, никакого определенного пространственного, временного или исторического измерения. Он содержит в себе огромное многообразие традиций и стилей, но все это осколки разбитых целостностей.

Постмодернизм вовсе не однороден и не однозначен. С одной стороны, декларируя непознаваемость мира, он все же является экспериментальной формой отражения новой реальности и тем самым относится к исторически закономерным литературным течениям. С другой стороны, считая мир хаосом, постмодернизм отвергает многие родовые признаки литературы: канон, гносеологичность, онтологичность, этические императивы, традиционную эстетику. Известный американский исследователь современной культуры Ихаб Хасан, назвавший одну из своих работ о постмодернизме «Расчленение Орфея», называет это течение «антилитературой», преобразующей художественные образы в «антиформы». Для постмодернистов в художественном произведении не может быть формы, композиции, структуры, логически выстроенного повествования, поскольку они, с их точки зрения, отсутствуют в действительности. Текст существует сам по себе, будучи порождением только внутреннего авторского мира, также неструктурированного и неоформленного. Интертекстуальность, гипертекстуальность – это избыточность, нагромождение, фрагментарность, эклектичность, застывшее броуновское движение текстов. В лексиконе постмодернизма отсутствуют понятия мимесиса, целостности, гармонии, единства многообразия, подобия частного и общего, бинарности оппозиций, закономерности, иерархичности. Это «анархическая» поэтика, не признающая никакого заданного порядка.

Считается общепринятым, что в постмодернизме эстетика подавляет этику. Но точнее было бы утверждать, что постмодернизм разрушает и эстетику, и этику в их традиционном понимании. В ситуации всевластия хаоса, случайности, неопределенности исчезают и этические, и эстетические каноны. Художник подчиняется и внешней, и внутренней стихийности, не пытаясь оформить поток собственных впечатлений, эмоций и ассоциаций. Текст перестает быть феноменом определенным образом упорядоченной реальности, содержащей литературные признаки сюжета, композиции и характеров. Для автора не существует разницы между фактами действительности, собственными фантазиями, своим и чужим текстом. Автор – это не всезнающий демиург, управляющий ходом действия, а фигура, часто включающая себя в повествование на равных с другими героями. Поскольку истины не существует, он может предложить свой взгляд на мир наряду с прочими точками зрения. Ролан Барт провозгласил «смерть автора», на смену которому пришел «записывающий», скриптор, ограниченный в своих знаниях человек [15]. Его роль нередко сводится к манипулированию материалом, чаще всего в игровом контексте, поскольку игра наиболее полно соответствует природе нелинейного мышления, так как она является, как пишет Й. Хейзинга, алогическим постижением мирового порядка [20, 35, 23].

В игровом контексте постмодернизма кардинальным образом изменилось отношение к нравственным абсолютам, что отражает общее состояние нравов в современном мире. В постиндустриальном обществе потребления люди в большинстве своем атомизированы, эгоистичны, инфантильны, предпочитают чувственное разумному, лишены чувства ответственности и живут сегодняшним днем. Каждый стремится к максимальному получению личного комфорта и удовольствия, прислушиваясь прежде всего к своим желаниям; общие моральные нормы ослабевают, нравственность становится релятивной, ситуационной. В гуманистическую эпоху Истина, Добро и Красота были абсолютными идеалами, к которым надлежало стремиться, в новую эпоху эти высокие понятия стали разве что мишенями для насмешек. Причину этого нужно искать в радикальных изменениях мировоззренческих парадигм. Во-первых, в сохраняющемся «черно-белом» (поляризованном) мышлении произошел резкий перевес в «черную» сторону, стало почти аксиомой утверждение о преобладании злого начала в мире и человеческой природе. Во-вторых, параллельно росло понимание неразрывности, тесной взаимосвязи добра и зла, что, по-видимому, может вернуть современное мышление к более сбалансированной картине универсума, так как постмодернистская идеология довела апологию зла до крайней точки, сделав его, по сути, тотальным. Возможно, этика, как и вся история человечества, развивается по спирали. «Райское» (догреховное) неосознанное неразличение добра и зла перешло в представление об их противопоставлении (мораль), но затем дихотомическое мышление снова трансформировалось в синкретическое (уже на другом уровне), что повлекло за собой сомнения в абсолютности и объективности нравственных норм. Нормативная этика устанавливала в социуме порядок и равновесие, но ее власть неизбежно покачнулась, когда пришло представление о мире как неравновесной системе, что прекрасно чувствовали величайшие гении человечества, проникавшие в глубинные связи светлых и темных сил. Возможно, попеременное приоритетное внимание к добру или злу – это необходимые этапы аналитического познания и становления нового мышления и новой этики, учитывающей объективную целостность мироздания. Новая этика должна стать этикой знания, но это знание призвано в перспективе не возвратить человека в изначальное животное состояние, к чему тяготеют некоторые «радикальные» постмодернисты, а помочь создать новую социо-природную среду со своими этическими законами.

В постмодернизме концепция относительности морали часто доводится до логического конца, т.е. до отрицания морали как таковой. Многообразие мира и путей его развития может трактоваться как абсолютный хаос, свобода – как уничтожение всяких запретов и ограничителей, отсутствие жесткого причинно-следственного каркаса – как возможность спонтанного, рефлекторного следования эмоциям и желаниям. При этом парадоксальным образом трактуется и человеческая свобода воли – хаос ничем не связывает личность, но он делает бессмысленным любое целенаправленное действие. Человек – щепка в бурлящем потоке, он не может направлять свою судьбу, стало быть, отпадает и проблема этики, происходит возвращение к доэтическим време-нам, когда в людях преобладало природное начало.

Подобная этика, спроецированная на эстетику, нарушает главнейший принцип искусства, как его понимали в Новое время, а именно – осуществление синтеза чувства и разума (по Гегелю – «чувственного проявления идеи») [22, 27]. В постмодернизме они разведены, как нередко разведены этика и эстетика. Эстетика может быть безразлична к добру и злу, поскольку опирается не на рациональное знание, а на интуицию, воображение, фантазию художника. «Реальность, – пишет Р. Сукеник, – не существует, время не существует, личность не существует. Бог был всеведущим автором, но он умер; теперь никто не знает замысла, и поскольку наша действительность не санкционирована создателем, нет гарантии подлинности получившейся версии. Время сведено к настоящему, вмещающему ряд прерывистых движений. Время более не целенаправленно, и поэтому нет судьбы, только случай. Реальность – это просто наш опыт, и объективность, разумеется, – иллюзия» [23, 32]. Если мир – непознаваемый и неуправляемый хаос, искусство должно создать свой мир, вытесняющий и подменяющий реальность. М. Фуко, например, считает, что человек должен выступить творцом также и по отношению к себе, т.е. заняться миро- и жизнетворчеством, разрушив грань между действительностью и искусством, объективным и субъективным. Как пишет А. Хорнунг, «произошел в перспективе радикальный сдвиг от человекоцентрического к текстоцентрическому универсуму» [22, 210]. В постмодернизме само творчество превратилось в игру, а игра, согласно Й. Хейзинге, лежит вне различения «мудрость–глупость», «правда–неправда» и «добро–зло», она связана не с этикой, а с эстетикой. «Игра сама по себе, хотя она и относится к деятельности духа, не причастна морали, в ней нет ни добродетели, ни греха» [20, 26]. Она устанавливает свой порядок, не имеющий ничего общего с реальностью.

В постмодернистских мирах, где отсутствует всякая упорядоченность, деконструкция распространилась, как уже отмечалось, и на эстетические каноны, ей подверглись сюжет, композиция, характеры и сам язык, что продолжает процессы, о которых писал А.В. Михайлов в труде «Языки культуры». От античности до XVIII в. существовала мифориторическая система культуры, «система организованного словом морального знания, где связь слова, знания и морали была неразрывной». Затем появились новые возможности «слова вне системных связей, вне этой его как бы полной закупоренности в системе смысла». Теперь это слово рождается от ситуации и субъекта, рождается «сейчас и здесь», как выражение внутренней формы – замысла или «внутреннего видения». На рубеже XVIII и XIX вв. произошел «перелом от риторики к непосредственности слова, от культуры как всегда наличного и значимого фонда знаний и образов к непосредственности выражения, по отношению к которой культура, ее здание может только и должно всякий раз заново отстраиваться, начиная именно с такой-то точки, в которой – непо-средственность начала. Слово становится инструментом действительности, а не культуры». Литература таким образом оказалась вне знания, морали, религии и науки [11, 510–517]. В постмодернизме эти процессы развились до того, что слово потеряло связь не только с определенной системой культуры и морали, но и с непосредственной реальностью, став, по сути, симулякром, пустой оболочкой, лишенной исторически сложившегося и ситуативного содержания. Именно такое слово сделало возможной интертекстуальность, во многих произведениях превращающуюся в произвольное и бессистемное цитирование разновременных, принадлежащих к разным культурным системам текстов, лишенных временной и эстетической иерархии и находящихся в одной горизонтальной плоскости, где они уравниваются, образуя множествен-ность, тяготеющую к хаосу. Постмодернизм, включающий в себя все пред-шествующие традиции, парафразирует их, пародирует, переосмысляет и пересоздает, играет с ними, может подменять ими реальность, выхолащивать их содержание и делать упор на внешней форме. Целостность традиции при этом разрушается, как разрушается и ее историчность и линейность.

Но основную роль в разрушении традиционных художественных форм сыграло размывание границ между добром и злом и закономерный отказ от черно-белой картины мира. В произведениях литературы Нового времени основными формообразующими принципами всегда были контраст, конфликт и моральный императив. В современную же эпоху, когда прекрасное перестало однозначно восприниматься как аналог добра, эстетическое часто выносилось за пределы этического, а искусство получило право быть вещью в себе, автономной по отношению к реальности и нравственности. В постмодернизме оно окончательно отказалось от структурированного мира, от сковывающих, запретительных норм и отдалось безграничной свободе. Тем самым постмодернизм, где превалирует стихийное начало, совершил обратный прыжок в архаику, вольно или невольно оказавшись в оппозиции всей истории, одна из главных задач которой – преодоление биологической основы человека и перевод спонтанных инстинктов и эмоций в чувства, опосредованные разумом и культурой. Воистину постмодернизм – это феномен переходного периода, когда меняются базисные мировоззренческие парадигмы и человечество стоит на пороге нового цикла развития, неизбежно соотнесенного с предыдущим витком спирали.

В мире-хаосе без формы, границ и стабильности исчезает и стрела времени, которое уподобляется однородному пространству, где свободно перемещаются фрагменты прошлого, настоящего и будущего. При этом и человеческая история оказывается хаосом фрагментов, случайных событий, индивидуальных судеб, утрачивая даже архаичную связь с природными циклами. Изначальная связь человека с природой распадается, так как мироздание утратило целостность, одухотворенность, гармонию, превратившись в хаос безжизненной материи, не имеющей создателя, замысла, начала и конца. Мир же, созданный человеком, также становится далеким от упорядоченности. «Оказалось, – пишет А.К. Якимович, – что новые силы, созданные антропной цивилизацией, как бы берут на себя функции внешней и дикой природы; непредсказуемость, неуверенность, непредвиденные опасности и элементы хаоса, вообще энтропия, безумие и гибель сопровождали творения науки и техники. Создания самой высоко развитой цивилизации оборачивались как бы второй природой – столь же непонятной, угрожающей, какой была "пер-вая природа" для людей дотехнологической эры» [21, 13].

Сдвиг от содержания к форме, от этики к эстетике (так определил тенденции современной литературы Дж. Фаулз) на самом деле сопровождался «хаотизацией» художественных текстов. Стали расплываться их границы и контуры, повествование начиналось не с ввода, завязки, а как вырванный из жизненного потока фрагмент; отсутствовала завершающая концовка, история героев оставалась открытой, незавершенной. Повествование утратило линейность, последовательность, равновесность, стало фрагментарным; смешались разновременные моменты. Если раньше любой элемент был частью целого, теперь он стал частью хаоса. Не случайно в постмодернистских произведениях так много образов пустыни, лабиринта, неупорядоченных пространств, блужданий, неопределенности, незавершенности. Субъективное, чувственное, иррациональное как приоритетное не в состоянии держать форму произведения и призывает в качестве формообразующего средства миф и фантазию. Как утверждает Р. Надо, в современном романе все сущее изображается не как оформленная, стабильная данность, а как процесс, как нечто текучее и постоянно меняющееся [24, 191]. Это относится и к характерам, как правило, неопределенным, разорванным изнутри, имеющим множественное «я».

По мнению многих исследователей, эстетический плюрализм постмо-дернизма – это продолжение и отражение плюралистичности, массовости и децентрализованности общества и одновременно его тяготения к коммуни-тарности. В эпоху постмодернизма серьезная литература восприняла и ис-пользовала многие черты литературы массовой – детективность сюжета, элементы фантастики, мелодраматичность, гротесковость, иронию, клишированность слова. Как считает Б. Парамонов, постмодернизм синонимичен демократии, причем, периода мультикультурализма, когда отсутствует культура как универсальная норма: «…Массовый, то есть демократический, то есть подлинный постмодернизм берет человека в его эмпирической конкретной данности, как "это", принимая его временность, условность, случайность в качестве не подлежащей обсуждению ценности. Ценность человека определяется фактом его эмпирического существования, и демократия не считает себя вправе предъявлять ему дальнейшие – культурные – требования, вырабатывать в нем нормальное, нормативное "я". Фактичность и есть ценность, это данное, а не заданное, наличествующее, а не долженствующее быть. Задание демократии как культуры оказывается чисто количественным – физическое приращение, возрастание бытия, "восстание масс"» [14, 5]. Эпоха глобализации оказалась эпохой тотальной массовости, что предсказал еще в начале ХХ в. Н. Бердяев: «Энергии творческие, создающие многообразие космоса, идут на убыль. Мир погибнет от неотвратимого и непреодолимого стремления к физическому равенству. И не есть ли стремление к равенству в мире социальном та же энтропия, та же гибель социального космоса и культуры в равномерном распределении тепловой энергии, необратимой в энергию, творящую культуру» [3, 71].

Хотя чаще всего постмодернизм однозначно ассоциируется с «эстетикой хаоса», нельзя не отметить, что явление это гораздо более широкое, емкое и неоднородное. Как всякое художественное направление, оно имеет корни в прошлом, существует в социально-историческом контексте настоящего и содержит в себе потенциал будущего. С позиций синергетики оно и не может быть другим, так как хаос обладает способностью к самоорганизации и структурированию нового порядка. Несмотря на доминирующий разрушительный пафос постмодернизма, он оказался чутким к встречным антиэнтропийным тенденциям, а именно – к феномену глобализации, создания единого экономического, информационного и, в значительной степени, культурного пространства. Постмодернизм способен к эволюции, самоотрицанию, преобразованию своей фрагментарности в специфические формы целостности, чему способствуют его динамичность, оперирование огромным количеством культурных явлений, тяготение к массовости.

А. Генис, отмечая, что постмодернизм является реакцией на многове-ковой и тупиковый путь к тотальности и разбивает прежнюю ложную и опасную целостность на фрагменты, все же называет его задачу «глубоко позитивной», ибо «постмодернизм, как бы он ни назывался и какое бы обличие он ни принял, должен создать новую цельность на принципиально иной – плюралистической – основе» [8, 248]. А А. Якимович признает, что таким образом складывается более точное понимание мироздания. «Мы прикоснулись к новым, альтернативным, "досократовским" началам мысли и культуры и начали изживать двухтысячелетнюю традицию дифференциального структурирования картины мира» [7, 231; 9, 250].

В литературе постмодернизма мир как бы вновь скатывается к началу времен, демонстрируя поражение современной цивилизации, стремившейся создать искусственный порядок, но спровоцировавшей энтропию. Однако возвращение к первозданному, т.е. естественному хаосу содержит в себе конструктивный потенциал, поскольку, как показала судьба Земли и человечества, он животворен. Поэтому в определенном смысле постмодернизм можно рассматривать как переходной этап к новому искусству, как эстетическую имитацию изначального «хаоса», из которого может сформироваться новый «космос». Ж. Делез ввел понятие «хаосмоса», в котором «постмодернистский хаос трактуется в аспекте своей креативности: акцент делается не на отсутствии наличной упорядоченности, но на потенциальной плюральной версифицированной космичности». «Согласно постмодернистской версии видения реальности, налично данное бытие представляет собой "имманентное тождество космоса и хаоса", "некий хаос-космос", "игру смысла и нонсенса". Оче-видно, что данная семантическая фигура не только семантически изоморфна базовому постулату синергетики – "порядок из хаоса", – но и выражает зафиксированный синергетикой осцилляционный механизм осуществления процесса самоорганизации. Подобно тому, как в современном естествознании креативность хаоса связывается с пониманием последнего в качестве достигнутого, постмодерн также признает достижение хаоса содержательно необходимым этапом процедур смыслопорождения» [12].

Парадокс постмодернизма заключается в том, что, будучи принципи-ально неплодотворным и, стало быть, несинергетичным в рамках деклари-руемых идеологии и поэтики, в конкретной художественной практике он оказывается гораздо более гибким, восприимчивым и способным к эволю-ции. И это неизбежно, так как всякие стили, тяготеющие к абсолютному хаосу или к абсолютному порядку, а не динамически их сочетающие, являются для литературы временными и неорганичными феноменами, тупиковыми линиями развития. Об их искусственности свидетельствует, несомненно, и то, что они выбиваются из синергетической модели бытования культуры, которая на данном этапе научного знания представляется наиболее оптимальной.

Синергетические принципы можно распространить не только на динамику стилей, но и на само художественное произведение, которое обладает многими чертами нелинейной, неравновесной и неустойчивой системы и само по себе представляет результат трансформации хаоса реальности в эстетический порядок. Как и во всем литературном процессе, в художественном произведении доминирует движение от канона к свободе, от «порядка» к «хаосу». То, что обеспечивало порядок: сюжет, композиция, хронологическая последовательность повествования, дихотомические контрасты, конфликт, авторское всезнание, традиция – постепенно разрушалось и утрачивалось, а на смену приходили «хаотизирующие» элементы: смешение разностилевых форм, «смерть автора» и «смерть героя», множественность точек зрения, бесконфликтность, игра, абсурд, распад структуры, фабулы и языка. Эта тенденция прослеживается в трансформации многих «синергетических» признаков художественного произведения. В постмодернизме нарушается присущий всей литературе Нового времени и соответствующий закону функционирования открытых систем принцип формирования макроструктур (целостности текста) из микроструктур (деталей, мотивов, сквозных образов, элементов разных традиций), которые здесь не образуют нового эстетического качества, а являются механической суммой разрозненных и ничем не скрепленных элементов повествования.

В постмодернистских произведениях распадается и диалектическое единство закономерности и случайности, которое в литературе второй половины ХХ в. было вытеснено полным всевластием случая как знака тотального хаоса. Отрицая всякую закономерность (религиозную, мистическую, социальную или психологическую) и телеологичность, постмодернизм, фактически, отрицает и будущее. Вопреки синергетической модели, в постмодернистских антиутопиях множественность и нелинейность приводят не к дальнейшему выбору развития, а к абсолютному финалу человеческой цивилизации, апокалипсису (но без грядущего царства Божьего), и тем самым нели-нейное современное мышление в некотором роде возвращается к однозначной линейности. Парадоксально, что само литературное течение постмодернизма, декларирующее полную открытость, превращается в определенной степени в закрытую систему, поскольку его ведущие характеристики становятся клише, кочующими от автора к автору и от произведения к произведению.

Таким образом, течение постмодернизма, по-своему трансформиро-вавшее свойства и открытых, и закрытых систем, по природе своей противоречиво, что обусловливает и неоднозначность его характеристики и перспектив. Его имманентная «плюралистичность» несет в себе потенциал как хаоса, так и нового эстетического качества, ибо, чем выше уровень разнообразия в литературном тексте (стилевых, жанровых элементов, образов, тропов, традиций и новаций), тем сильнее его энергетическая насыщенность, связь с реальностью и историческим литературным процессом, тем больше в нем внутренней динамики, возможных вариантов развития сюжета и характеров. Поэтому постмодернизм, при всей его «радикальности», все же можно вписать в закономерный процесс развития литературы, который отличает рост многообразия по мере усложнения самой реальности и который сопровождается переходом от восприятия мира как множественности к восприятию мир как хаоса, а затем как хаосмоса.

Современная философия, опираясь на достижения физической науки и синергетическую модель бытия, рассматривает нынешнюю эпоху как закономерный и предсказуемый этап эволюции человечества, который неизбежно переведет его на новую ступень развития. «Хаос» постмодернизма можно объяснить уменьшением степени стабильности систем по мере роста их сложности [13, 10], но в дальнейшем можно ожидать смены техногенной цивилизации антропогенной, в которой гедонистическое общество потребления перейдет в общество универсального «творческого гуманизма» [5, 38, 41]. В контексте синергетической парадигмы постмодернизм, понимаемый в широком смысле как культурно-историческая эпоха, действительно проявляет тенденции к трансформации в сторону поисков упорядочивающих, стабилизирующих и гуманизирующих факторов. Он как бы самоотрицает и самоорганизует себя изнутри, пытаясь найти опору как в новых, так и в традиционных мировоззренческих и эстетических моделях. В произведения писателей конца ХХ–начала ХХI в. возвращаются элементы романтической и реалистической поэтики, обеспечивающие целостность национальной словесности, нарастает стилевое многообразие, что само по себе является залогом антиэнтропийности и жизнеспособности литературы как открытой системы и способствует ее движению к точке бифуркации, за которой может последовать новая направленность развития. Поиски современных авторов, столкнувшихся с нарастающей сложностью универсума и социума и трудностью их осмысления, лежат прежде всего, в этической сфере, т.е. сосредоточены на человеке. «Можно сказать, – пишут Ю.В. Быкова и А.В. Гаркуша, – что за многообразием, хаотичностью и противоречивостью развертывающихся в современном мире процессов стоит стремление к интеграции духовных качеств, выработанных человечеством. И мораль в этом синтезе представляется нам той энергетической точкой, фокусом, который собирает в единое целое всю культурную вселенную вокруг Человека» [19, 222]. А А.К. Астафьев, В.П. Бранский и К.М. Оганесян говорят о синергетическом гуманизме, который стремится к гармонии между свободой и ответственностью (хаосом и порядком) в коэволюционирующих материальной и духовной сферах [2, 74]. Новая этика будет основана на знании, где представление о взаимосвязи добра и зла будет опираться не на неведение, а на новое понимание сути мира. Эпоха, последующая за постмодернизмом, снявшим все запреты и выпустившим на волю стихийные инстинкты, должна будет вернуть культуру и мораль как формы ограничения. В большинстве текстов, в которых можно различить черты «нового гуманизма», авторы ищут опору в традициях прошлого, но, прежде всего, надеются на самоорганизацию и самодвижение жизни, демонстрируя тем самым интуитивную синергетичность своего мировидения.



Литература

  1. Аршинов В.И. Синергетика как феномен постнеклассической науки. М., 1999.
  2. Астафьев А.К. Бранский В.П., Оганесян К.М. Социальная синергетика. СПб., 2004.
  3. Бердяев Н.А. Предсмертные мысли Фауста // Освальд Шпенглер и Закат Европы. М., 1922.
  4. Бранский В.П. Социальная синергетика как постмодернист-ская философия истории // Общественные науки и современ-ность. 1999. № 6.
  5. Дилигенский Г.Г. «Конец истории» или смена цивилизаций? // Вопросы философии. 1991. № 3.
  6. Ильин И. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М., 1996.
  7. Иностранная литература, 1991, № 8.
  8. Иностранная литература, 1994, № 10.
  9. Иностранная литература, 1995, № 1.
  10. Мамардашвили М. Как я понимаю философию. М., 1991.
  11. Михайлов А.В. Языки культуры. М., 1997.
  12. Можейко М.А. Хаосмос // История философии. Энциклопедия. velikanov.ru /philosophy/haosmos.asp.
  13. Моисеев Н.Н. Универсальный эволюционизм // Вопросы фи-лософии, 1991, № 3.
  14. Парамонов Б. Постмодернизм // Независимая газ. 1994. 26 янв.
  15. Пирогов Л. Смерть героя. Почему так плохо читают «серьезную литературу» // Независимая газ. 2005. 14 июл.
  16. Пригожин И. Конец определенности. Время, хаос и новые законы природы. Ижевск, 1999.
  17. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. М., 1986.
  18. Самосознание европейской культуры ХХ века. М., 1991,
  19. Синергия культуры. Труды всероссийской конференции. Саратов, 2002.
  20. Хейзинга Й. «Homo Ludens». Статьи по истории культуры. М., 1997.
  21. Якимович А.К. Рождение авангарда. Искусство и мысль: Автореф. дис. д-ра искусствоведения, М., 1998.
  22. Ethics and Aesthetics. The Moral Turn of Postmodernism. Heidelberg, 1996.
  23. (Mis) understanding Postmodernism and the Fiction of Politics and the Politics of Fiction. Olomouc, 2003.
  24. Nadeau R. Readings from New Book of Nature. Physics and Metaphysics in the Modern Novel. Amherst, 1981.




Postmodernism and Modern Theory of Chaos

E.A.Stetsenko

Summary

The principles of the modern theory of chaos (synergetics) spread not only on the natural sciences but also on umanities, culture, art and literature. In the different cultural and historical epocs the concepts of "chaos" and "order" had various philosophic, aesthetic and ethic contents. Postmodernism destroyes the humanistic model, considering the world as absolute chaos, that is manifested in its style and poetics, game context, the idea of relativity of morals. But postmo-dernism is also contradictory, heterogeneous and capable of selfdenial and transformation.





Issn 1562-1391. Вопросы филологии. 2010, №1 (34)

Линия Лингвистического университета